Валерий Елманов – Перстень Царя Соломона (страница 35)

В его описании вскользь проскочило даже то, что сим­волический язык этого учения допускается для использо­вания сверхточного выражения своих идей, и сама алгеб­ра, а следовательно, и язык программистов-компьютер­щиков в каком-то смысле — детище каббалы. И хотя Со­ломон Алексеевич признался, что знаком с этим учением постольку, поскольку оно касалось его главного увлече­ния — камней, то есть шапочно, но все равно звучали его слова настолько вдохновенно и убедительно, что даже я, скептик по натуре, чуточку им поверил, после чего и со­гласился на эксперимент с перстнем.

Правда, когда он не удался, веры, которой и без того было с гулькин нос, убавилось наполовину, а то и поболь­ше, но не рассказывать же об этом Ицхаку — еще обидит­ся. Напротив, я сделал вид, что жутко воодушевлен его по­знаниями.

Вообще-то выглядела эта система, во всяком случае в описании купца, который, как я понял, ознакомлен с ней тоже не очень-то глубоко, довольно-таки просто. Во-пер- вых, десять кругов разума и влияния какой-то силы. Кру­ги эти он почему-то обозвал сефиротами. Низший из них — Малькут, высший — Кетер. Они выстроены в три колонки и соединены двадцатью двумя линиями-путями. Их Ицхак окрестил цинарами.

Чуть погодя я совсем запутался в них, запомнив лишь то, что я, по его мнению, уже выдвинулся из сефирота Не- цах, означающего торжество жизни, в сефирот Хесед — величие добра, уверенно топая по пути Каф, который по­казывает мне все, что есть в мире. Потому я и вижу Вели­кий цикл всего сущего, становясь предсказателем.

Но больше всего мне пришелся по душе перевод этих слов. Оказывается, Нецах — это Победа, а одно из значе­ний слова Хесед — Любовь. Получается, что я победонос­но шествую за своей любовью. Символично, черт подери.

Ицхак же в настоящий момент выступил из сефирота Тиферет, что значит красота совершенства, по пути Йод — служение свету, причем туда же, куда и я, то есть в Хесед, где мы непременно встретимся.

Внешне я, разумеется, энергично возрадовался долго­жданной встрече, но мысленно перед моими глазами ме­лькнула Военно-Грузинская дорога и пересекающиеся на ней маршруты Остапа Бендера и Кисы Воробьянинова с путем отца Федора. Вот только кто у кого и что именно бу­дет отбирать в нашем случае — неясно. Не колбасу, это точно. Она же трефная, так что Ицхаку без надобности, и с собой он ее таскать тоже не станет. Тогда получалось, что мой лал. Миленькое дело, ничего не скажешь.

А вот описание пути еврейского купца мне понрави­лось. Зловещим шепотом он повествовал мне, что залог успеха движущегося по этой дороге — восприимчивость и открытость новым идеям разума. Тот, кто следует путем Йод, должен держать ухо востро, ибо встретившийся ему бродяга на самом деле может оказаться отцом повелителя мира, и выслушавший его узнает больше, нежели тот, ко­торый торопится по своим делам.

Упоминая о бродяге, купец как-то многозначительно вперил в меня взгляд своих масленистых черных глаз. Я недовольно кашлянул, но, вспомнив, что речь идет в то же время и об отце повелителя мира, в душе смирился с не очень-то завидной ролью, которую мне отвели. К тому же, положа руку на сердце, роль эта как раз по мне. На данный момент я и есть самый настоящий бродяга, вышагиваю­щий по чужому для себя миру в погоне за своей любовью.

Ицхак даже попытался преподать мне азы приемов, позволяющих понять истинный смысл Библии.

—  Например, есть у нас буква «шин», которая имеет числовое значение триста, — вдохновенно вещал он,— А теперь вдумайся как следует в мои слова и сочти то, что я тебе скажу. Если сложить числовые значения букв в сло­вах «рвх алхюм», что означает «дух господа», то мы точно так же получим в сумме число триста, ибо буква «алеф» означает единицу, «реш» — двести...

Я с трудом успевал считать за оживленно тараторящим купцом, перечислявшим буквы и числа, которые они означают, и еле успел их сложить к тому времени, когда он спросил меня, сколько я получил в результате. Вообще-то вышло действительно триста, о чем я бодро доложил Иц­хаку.

— Теперь ты убедился сам, — торжественно произ­нес он.

— В чем? — тупо спросил я.

— Да в том, что буква «шин» и означает «дух господа». Вот так зашифрован весь текст наших святых книг, истин - ный смысл которых можно постичь, только прибегнув к этому способу,

Я тут же представил, сколько надо времени, чтобы со­считать сумму чисел в словах, потом зачем-то подогнать их к буквам, затем... М-да-а, такая заумь явно не для моих мозгов, к тому же от нее припахивало. Нет, не запахом серы, и дьявол тут ни при чем. Скорее уж сухой соломой, а учитывая русскую специфику, бодрым духом сосновой смолы от поленьев, которые будут аккуратно сложены для будущего костра. Или беспорядочно навалены, опять-та- ки учитывая специфику страны. Да оно и неважно, в ка­ком порядке уложат дровишки и какие именно — сосно­вые, дубовые или березовые. Главное, что гореть они бу­дут под нашими ногами, моими и этого Ицхака.

— Я потрясен твоей мудростью, почтенный купец,— деликатно заметил я,— но мне нужно время, чтобы как следует все осмыслить, ибо ты сообщил столь много дико­винного...

—  Я сообщил бы тебе гораздо больше,— перебил меня слегка остывший Ицхак,— но без книг я не смогу этого сделать, а они лежат в укромном тайнике моего дома, и ве­сьма далеко отсюда. Ты, конечно, можешь попытаться найти эту мудрость сам,— он бросил быстрый взгляд на перстень,— но не думаю, что у тебя получится. Даже с по­мощью «Зогара» она дается лишь единицам, да и то из числа людей нашего народа, нашей веры и не отягощен­ных земными грехами. Равви Иегуда,— и еще один взгляд на перстень,— пророчил мне великое будущее, еще когда мне было десять лет, но отец, да будет благословенно его имя, слишком рано ушел из жизни.— Он горько усмех­нулся и развел руками. — Вот потому я здесь, а «Зогар» там, но, даже когда я вернусь, у меня будет не много времени, чтобы им заняться.

Мой нынешний разговор с купцом начался, будто и не было никакого перерыва.

— Я долго думал эти дни, почтеннейший Ицхак бен Иосиф. Без нужной книги понять что-либо дальше и впрямь нелегко. Но вчера перед сном надо мной словно забрезжил свет. Он был тусклый и неясный, будто исхо­дил от луны, закрытой облаками. А потом я лег спать, и мне приснилось...

И я вкратце рассказал ему о том, что должно произойти в ближайшее время, после чего намекнул, что этими по­знаниями было бы неплохо воспользоваться в практиче­ских целях, так сказать, осуществив переход из каббалы июнит в каббалу маасит.

То ли это показалось ему чересчур кощунственным, то ли он меня попросту не понял, сурово осведомившись, уж не хочу ли я попытаться предотвратить их гибель, тем са­мым помешав предопределенному всевышним в отноше­нии всех этих людей. А знаю ли я, что лезть в дела госпо­да — занятие неблагодарное?

Я тут же поспешил согласиться, что за это и впрямь можно схлопотать с небес по первое число, да так, что мало не покажется, после чего еще раз пояснил суть моей идеи. Купца, как по мановению волшебной палочки, тут же качнуло в другую сторону:

—  Но с чего ты взял, почтеннейший синьор Констан­тино, что если мы сейчас займем у них это серебро, то тем самым уже не вмешаемся в предопределенное? И кто ве­дает, может, тогда их вовсе не казнят? Но даже если и каз­нят — все равно у каждого из них имеются наследники. Они предъявят расписки и... Какя тогда буду отдавать за­нятые суммы, да еще с резой?

—  Не предъявят,— перебил я, вовремя припомнив, что загадочная реза, которую надо отдавать вместе с основ­ным долгом, означает процент.— Я забыл сказать, что ви­дел, как станут казнить. Семьями. Так что предъявлять расписки будет некому. А если самих заимодавцев еще и слегка припугнуть, чтобы те спрятали наши долговые обя­зательства понадежнее во избежание... — я неопределенно повертел пальцами в воздухе,— то их не сумеют отыскать и государевы люди, тем более что они станут в первую оче­редь разыскивать не бумажки, а золото и серебро.

—  Все-таки я бы не стал вычеркивать возможность ошибки. Видение видением, но если...

И вновь я перебил, предложив посчитать. Мол, пускай у одного из десятка и впрямь что-то изменится и его поми­луют, либо расписку найдет случайно уцелевший наслед­ник. Ну и что? Заняв у каждого по тысяче, купец все равно получит десять. Тысячу и еще двести рублей придется вер­нуть. Ладно. Что в итоге?

Считал Ицхак быстро, и итог ему понравился.

— А если таких окажется двое? — спросил он ради проформы.

— Хоть половина — все равно огромная выгода,— вы­палил я, вовремя напомнив ему о пророках его народа, ко­торые в свое время тоже бродили по Иудее и в открытую предупреждали людей о разных грядущих несчастьях.— Их речам внимали многие. Правда, только слушали, но не слушались. Тем не менее они знали о грядущем, и все рав­но случилось то, чему и суждено.

— Ты сам ответил, — хладнокровно заметил он.— К ним не прислушивались. Выходит, они ничего не совер­шали, а эти совершат. К тому же ты что-то не больно по­хож на пророка,— Он скептически оглядел мое одеяние.

— А ты сам видел хоть одного из них? — парировал я.

Достойного ответа на этот каверзный вопрос он не на­шел. Крыть было нечем. Но еврей не был бы евреем, если б не выжал из этой ситуации максимума, тем более что он давно положил глаз на мой перстень. Еще во время нашей второй или третьей по счету беседы Ицхак насмелился выйти с предложением подарить ему эту красивую безде­лушку. В ответ он тоже пообещал подарок в размере тыся­чи рублей, и я сразу понял, что ему тоже известно проис­хождение этой драгоценности.