Валерий Елманов – Перстень Царя Соломона (страница 26)

Палач кивнул и двинулся в сторону ниши, напоминаю­щей камин. Вытащив из самой середины весело рдеющих углей малиновый прут, он легонько провел им по оголен­ному боку бандита. Послышался треск, заглушаемый ис­тошными воплями Посвиста, и до меня вскоре донесся удушливо-тошнотворный запах паленого человеческого мяса.

— Так ты признал али как? — равнодушно спросил по­дьячий.

— Признал, признал! — истошно заорал бывший бар­малей.

— То-то,— довольно кивнул Митрофан Евсеич и, по­вернувшись ко мне, развел руками: — Признали, выходит, тебя, мил-человек. Ай-ай-ай,— сокрушенно вздохнул он.

Тоже мне новость сообщил. Можно подумать, будто я отпирался. Скажи уж, хотел показать, что меня ждет. Так сказать, демонстрация услужливым продавцом агрегата в действии перед его продажей возможному покупателю. Вот только просчитался ты, дядя. Заковыристый тебе се­годня покупатель подвернулся, и на твой «обогреватель» ему тьфу, да и только.

— Вот видишь, Митрофан Евсеич, признал меня По­свист,— бодро подхватил я с радостной улыбкой на лице,— Выходит, подлинные речи я тебе сказывал и всю правду, какая есть, выложил, не утаив.

Подьячий опешил. Дошло до дурака, что он и впрямь ничего этим признанием не добился. Косой взгляд глубо­ко утопленных глаз из-под низко нависающих густых бро­вей тоже не дал ему повода для оптимизма — подследст­венный оставался жизнерадостным, как жеребенок на ве­сеннем лугу. А то, что творится у меня на душе, тебе, старый хрыч, все равно вовек не прочитать, вот! Но нашелся дядя, оставил-таки за собой последнее слово.

— До подлинных речей мы еще не дошли,— скучнова­то вздохнул он,— И правда у людишек тоже разная. Я, мил-человек, стар уже, потому одной лишь подноготной и верю, да и то не до конца. Разный народишко попадается. Иной раз вон как тот,— небрежно кивнул он на Посвис­та,— Уж мы ему все удовольствия. И дите давали, чтоб не заскучал,— он кивнул на небольшое бревно, подвешенное к ногам разбойника,— и понянчиться с ним не возбраня­ли, и в прочем никакого отказу он у нас не ведал, ан благо­дарности ни на единую деньгу. Бормочет себе чтой-то не­суразное, поклеп на людей возводит, а об своих грехах — молчок, будто их и вовсе не было. Ну ладно,— вздохнул он,— Пойдем далее оглядывать хозяйство Павлушино.

Показывал он мне его неспешно, каждую вещицу брал в руки с любовью, бережно. Даже о такой ерунде, как кнут, и то прочел целую лекцию — какую кожу лучше всего ис­пользовать для его изготовления, да как ее надо правильно приготовить, чтоб кнут прослужил подольше. Не забыл рассказать, и как его Павлуша умеет бить. Способов пять открыл, будто меня самого в палачи готовил. И не только открыл, но каждый из них сразу и продемонстрировал. Нет, не на мне — на Посвисте.

Зрелище, конечно, то еще, особенно оттяжка с вывер­том. В этом случае из тела при должной сноровке и силе каждый удар срезает по лоскуту мяса, обнажая кость. Сно­ровка у Павлуши была. Желания — хоть отбавляй. Что по­лучается — я видел сам. Слабонервным не рекомендую — результат смотрится отвратительно...

Потом мне показали решетку. Они, юмористы, «бояр­ским ложем» ее называют, потому что первым на нее уло­жили кого-то из родовитых. Вроде и простенькое приспо­собление — железный костяк, а посередине пять прутьев вдоль и поперек. Почти кровать, только без матраса, и не на ножках, а на цепях, которые уходят вверх и через за­крепленное под потолком колесико вниз, на ворот. А вни­зу тоже все просто — обычное углубление в полу, покры­тое серой слипшейся массой.

— Тут мы сало с кабанчиков топим,— радостно сооб­щил мне подьячий и, видя, что я внимательно всматрива­юсь в углубление, охотно удовлетворил мое любопытство:

—  Капает сальцо-то, вот и не получается у Павлушки всю золу дочиста выскоблить,— И тут же заторопился с оправданиями: — Но ты не помысли чего, он у меня за­всегда чистоту блюдет. Даже кнут, перед тем как в дело его пустить, и то всякий раз в соленой воде вымачивает, чтоб, стало быть, у наших гостей Антонова огня¹ не приключи­лось.

Потом очередь дошла и до стола, на котором чего толь­ко не лежало. Тут тебе и разные клещи, и молотки, и гвоз­ди. Словом, полный набор по кузнечному делу. Да и сам Павлуша габаритами тоже походил на молотобойца. Рос­том чуть ли не с меня, а мои сто семьдесят пять сантимет­ров для нынешней Руси это уже высоко, плечи о-го-го, бицепсы на руках хоть и подернулись бледным жирком, но все равно заметно, какие они здоровые. Жирок, кстати, чуть ли не единственное отличие от подручных настоя­щих кузнецов. Он да еще нездорово-бледная белизна кожи. А еще он оглушительно потел. Может, потому и хо­дил по подвалу в одних штанах да в кожаном фартуке на голом пузе, которое изрядно выпирало вперед.

Наконец экскурсия, затянувшаяся до обеда, закончи­лась. Про обед не мои измышления — подьячий сказал. Но тут же и огорчил, заметив, что мы с ним на трапезу еще не заработали, а задарма царев хлеб он жрать не желает — таким уж он добросовестным человеком уродился. Кусок, дескать, в горло не полезет. Мне бы полез, но он не спра­шивал.

— Да у нас и кой-что послаще имеется,— хитро под­мигнул мне подьячий,— Яства, они суть пища телесная, а мы ныне с тобой, мил-человек, души наши кормить учнем, для коих славная говоря не в пример приятнее,— И подвел меня к столу, усаживая на лавку напротив себя.

На столе уже все разложено — стопка бумаги на уголке, чернильница с гусиным пером и мои листочки. Их я за­приметил, еще когда мы только-только сюда вошли. Правда, они были перевернуты да еще накрыты какой-то книжицей, но уголок высовывался. По нему я и признал, что именно там находится. Он же беленький такой и по сравнению с его бумажонками смотрелся как чужеродное пятно. Эдакий луч света в темном царстве. А может, и нао­борот — с какой стороны посмотреть. Может, эти листы для меня станут черным мечом. Или топором.

—  Ну что, мил-человек, надумал о злодействе своем поведать? — Это подьячий мне.— Ты ж ныне все одно по­пался, яко ворона в суп, али яко вошь в щепоть, так чего уж тут. Или мне Павлушке сказывать, чтоб приступал? Ты готов там, друг Павлуша?

За спиной не голос — гул колокольный:

— Завсегда готов.

Бодро басит, с энтузиазмом. И ответ такой, что любой пионер позавидует. Ну не любой, но некто по фамилии Морозов точно. И зовут одинаково. Не иначе, вырос наш Павлик.

А мне, по всему выходит, пора приступать к ночным разработкам. Теперь пан или пропал, а уж дальше как по­лучится. Итак, пешка черных идет с с7 на с5. Вариант на­зывается «сицилианская защита», то бишь защита нападе­нием.

Или не так? Тогда скажем иначе. В красном, нет, лучше в синем углу начинающий боксер-легковес Константин Россошанский, в красном — Митрофан Евсеич, много­кратный победитель, обладатель и пытатель. Гонг. Пер­вый раунд начался.

Первым делом убрать лишних. Мне этот тяжеловес, что терпеливо ждет в углу, ни к чему, да и Посвист тоже.

—  Отчего ж не поговорить по душам с умным челове­ком. Только вот лишние людишки у тебя здесь, Митрофан Евсеич. Ни к чему они. Повели кату, чтоб вышел да татя вывел, а то опосля беды не оберешься.

И жду. Но подьячий молчит, колеблется. Не дошел до него мой первый удар. Даже защиту ставить не стал. Что ж, с другой стороны зайдем, пока не успел опомниться.

—  Или ты опаску имеешь, что сбегу я от тебя? — А в го­лосе насмешка пополам с презрением. Это для вящего ан­туража.— Так я ж весь цепями опутан,— А теперь снова тайны добавить, чтоб заинтересовался: — А на будущее поимей, дьяк, что нет среди твоих людишек умельцев че­ловечков обыскивать. Я-то ладно, а иной, из истинных злодеев, и нож утаить может, да в неурочный час им тебя и пырнет.

— Это что ж такое мои стрельцы упустили, мил-человек? Ты уж скажи, не таись.

Ага, думаю, старый ты черт. Никак проняло. Интерес пробился. Пора теперь и апперкот проводить, чтоб пря­мым в челюсть и в нокдаун.

— А вот,— говорю и ворот рубахи раздвигаю.

А там на груди медальон, который я, еще перед тем как лечь спать, вытащил из потайного места и надел на шею.

—  Недоглядели они парсуну тайную, кою мне беспре­менно надобно государю твоему доставить, Иоанну Васи­льевичу.— И, выразительно оглядываясь на ката, показы­ваю кусочек цепочки и уголок портрета, но не полностью.

Сработало. Чтоб разглядеть получше, палач и про мехи свои забыл, которые раздувал, и про шампуры загадоч­ные, что в жаровне калились,— поближе шагнул. Эк его любопытство обуяло. Но далеко идти подьячий ему не дал. Поначалу он и сам впал в ступор, когда увидел этот медальон, но вышел из него быстро.

— Ты бы, Павлуша, убрался отсель наружу, а то вон взопрел весь. Иди, милый, остудись малость, да татя с со­бой прихвати.— И, даже не дождавшись, пока тот прикро­ет за собой дверь, тут же ко мне: — Показывай, что там у тебя намалевано.

Я в ответ палец к губам, а сам гляжу в сторону лесенки. На ступеньках-то, что ведут наверх, пусто, но и входная дверь не хлопнула. Понял меня подьячий. Вскочил, про­брался на цыпочках к лесенке и снова ласково, но уже и с легкой угрозой:

— Али тать тяжел для тебя, Павлуша, что ты решил пе­редых себе устроить?

Топ-топ... Хлоп... Закрылась дверь. Но вернуться на

' Небольшой поясной портрет.

место я подьячему не дал — надо ковать железо, пока горя­чо.