Валерий Елманов – Перстень Царя Соломона (страница 25)

А в ушах тихий голос друга, будто он стоит где-то ря­дом:

«А знаешь, Костя, откуда пошло выражение «речи до­подлинные»? Из Разбойной избы шестнадцатого века. Это означает слова, которые подозреваемый тать произ­нес после битья специальными палками. Длинниками их называют...»

Тоскливо от голоса становится, да что там, прямо ска­жу — страшно. И ведь уши не заткнешь — не поможет. Разве что головой потрясти — может, выскочит. А голос не унимается, продолжает:

«А знаешь, откуда взялось выражение «правда подно­готная»? Тоже оттуда. Татю иголки под ногти вгоняли, и то, что он наговорит после этих иголок, так называли».

И это, боюсь, завтра выясню. А не завтра, так через день-два. Все одно — труба.

Не помогли, получается, ни славянский бог Авось, ни девчонки-хохотушки — Тихе и Фортуна. Не услышали они меня. А может, они нынче вообще на Русь не захажи­вают — уж больно худые времена настали. Настолько ху­дые, что они нашу державу стороной обходят, чтоб самим в Разбойную избу не угодить. Теперь один черт знает, куда мой ангел-хранитель запропал. Разумеется, если мне его вообще выдали при рождении. В небесной канцелярии тоже, знаете ли, путаницы хватает.

Получается, как ни крути, а надо выбираться самому, ни на кого не надеясь. А как? Запускать в ход тайное сред­ство? Не рано ли? Да и в резерве тогда ничего не останется. Хотя нет, не рано. Завтра промолчу — послезавтра станет поздно. Только надо сработать с умом, чтоб наверняка, потому как осечка — это смерть, верная и лютая, а что-то другое я придумать уже не успею.

Пока же молчу по-прежнему. Жду, что меня велят отве­сти в поруб, или в острог. Не знаю, куда именно, да и не­важно мне название. Лишь бы оставили один на один с мыслями. Время мне нужно, больше ничего. Версию, пус­кай и заготовленную, еще и подать надо, чтоб звучало кра­сиво, увесисто и убедительно, иначе грош ей цена. Малей­шая фальшь, и все — учуют, и тогда пиши пропало. Тогда уж точно — дыба. И боюсь, что после первого свидания с ней я, как непривычный любовник, сразу сомлею и ду­мать уже ни о чем не смогу. Да и не поверят мне, если я стану менять показания, отмахнутся. Солгавший единож­ды, солжет и дважды, с него станется. И тогда...

Вот и получалось, что в наличии у меня всего одна по­пытка. Единственная. Переэкзаменовки судьба не даст.

А когда уже повели, мысль в голову пришла: «Вот инте­ресно, если бы каждого студента после несданного зачета подвешивали на дыбу, студенты бы перевелись или уро­вень образования повысился?»

Я даже заулыбался, хотя и ненадолго — пока не угодил лицом в темноту. А темнота оказалась шевелящейся...

Глава 8

РЕЗЕРВ ГЛАВНОГО КОМАНДОВАНИЯ

Поначалу меня от неожиданности даже испуг взял, но потом я услышал знакомый голос и успокоился. Оказа­лось, мой Андрюха. Как это я про него забыл — аж стыдно стало. Хотя оправдание имелось — меня схватили сразу и без лишних слов тут же связали и кинули в телегу, а он еще оставался на свободе, вот я и понадеялся, что парня не тронут. Получается, напрасно. А ведь говорила мне голо­ва, чтоб я гнал Апостола прочь от себя, так ведь нет — жа-алко, видишь ли, стало. Ну-ну. Ох, чую, не далее как завтра моя жалость ему боком выйдет. А он, чудак, все за меня сокрушался. Дескать, ни за что повязали, вместе с ним за компанию. Он, мол, об этом не говорил — криком кричал, ан все едино — не услышали.

—  Но ты, дядька Константин, не робей. Я завтра еще громче орать о том буду. Не глухие же они. Так что выбере­шься ты отсюда, ей-ей, выберешься,— слышится мне ше­пот.

Вот же чудак попался. Одно слово — Апостол. Так он пока ничего и не понял.

— Ладно,— отвечаю.— А теперь помолчи, мне тут по­думать надо, что завтра говорить.

— А чего тут думать? — удивляется.— Правду, вестимо.

Хорошо, в темноте не видно, как я улыбаюсь от его слов, а то подумал бы, что у меня крыша поехала. Я даже говорить ему ничего не стал — бесполезно. Только хлоп­нул ободрительно по плечу, чтоб не терял бодрости, а в от­вет — стон. Оказывается, пареньку уже досталось, и из­рядно. Поработал над ним кат, всыпал два десятка плетей по указке подьячего. Правда, как заверил Андрюха, хлес­тал без вывертов, без оттяжки, и не кнутом — плетью, по­тому оно терпимо. Трогать больно, а так ничего. То есть снова меня успокаивает.

Ну, Апостол, точно сгинешь ты на Руси. Помнится, я говорил, что ты со мной пропадешь. Не отказываюсь, и впрямь можешь пропасть. Только без меня ты загнешься еще быстрее. Теперь уж деваться мне вовсе некуда — не для себя одного придется ход на свободу прорывать, а для двоих, иначе совесть потом заест.

Ради приличия я на всякий случай обошел по перимет­ру все свое узилище — мало ли. Вдруг где какая лазеечка обнаружится — ночь большая, так мы бы ее расширили. Но нет, средневековая КПЗ оказалась крепкой. Бревна чуть ли не в обхват, дубовые, свежие. Не жалеют ценных сортов дерева на Руси для поганых татей. Хотя постой, ка­кие же мы тати? Ну Андрюха еще куда ни шло, да и то, если разбираться, то он в шайке, как рассказывал, всего неделю и ни в одном набеге не участвовал. А уж я бери рангом выше — в воры записан. Статья пятьдесят восемь, пункт не помню какой — подготовка диверсионных актов против руководства страны. Во как.

Ах да, статья из другой оперы, а тут действует Судеб­ник. Но ничего, что лбом об топор, что топором по лбу — все равно больно. Больнее только топором по шее. Прав­да, говорят, помогает от перхоти. Сам не проверял, но если не продумаю, как себя завтра вести, чтоб не просто вылезти, а и Андрюху вытащить, то скоро об этом узнаю точно. И Андрюха узнает. Апостолам согласно их рангу вроде бы полагаются распятия, но дыба тоже подойдет.

Кстати, немного непонятно. Чин у меня повыше, а раз­говоры со мной, если сравнивать с Андрюхой, куда дели­катнее. К чему бы это? Или Разбойная изба занимается то­лько татями, а ворами ведает исключительно ведомство Григория Лукьяновича, по прозвищу Малюта, который прадедушка Берии, Ежова и Ягоды. А не осерчает ли Ма­люта, что этот шустрый тощий подьячий залез в его епар­хию? Может, наверное, иначе бы меня особо не берегли.

Ладно, подумаем и о том, как нам получше стравить местный народец и науськать средневековый КГБ на их­нюю милицию или, наоборот,— припугнуть подьячего Малютой, потому что если Григорий Лукьянович прозна­ет, этого Митрошку не спасет никакой Григорий Шапкин, кишка тонка.

А сам все расхаживаю и думаю. За двоих тружусь, со­гласно все тому же Судебнику, в котором сам холоп за себя не в ответе,— с хозяина спрос. И под нос мурлычу, чтоб лучше размышлялось, настрой себе создаю:

Часто, Судьба, ты со мною груба, Даришь одни неудачи. Только учти, я тебе не раба,  Я совсем не слаба, и я могу дать сдачи.

Что ж, если даже женщина не хочет смириться, то мне, мужику, сам бог велел зубы оскалить. И дальше думаю. К утру лишь и угомонился. Так устал, что не смутила ни­какая вонь — удрых прямо на охапке прелой соломы.

Выспаться конечно же не дали — здесь поднимают рано. И пытать, судя по всему, тоже начинают поутру. На­верное, чтоб растянуть удовольствие на весь день. Одно хорошо — повели на допрос только меня одного, а значит, Андрюху на сегодня оставили в покое. Это славно, парень целее будет. Пускай только на сегодня, но и то неплохо. А о дне завтрашнем сейчас загадывать ни к чему. Не та си­туация, потому как у нас с ним нынче каждый день, как последний.

И снова пришлось удивляться. Не с пыток начал Митрошка, или, как он себя важно назвал, Митрофан Евсеич. Вначале повел на экскурсию, стал хвалиться своим хозяй­ством.

Оказывается, и палачам есть чем похвастаться. Вооб­ще-то поначалу мне в его пенатах чуть не заплохело. Запах крови, знаете ли, он и хирургу не по душе, даже если тот каждый день орудует скальпелем. Хотя ему-то что — во-первых, в операционной стерильно, моют каждый день, прибирают, во-вторых, кровь там свежая, в-третьих, марлевая повязка на лице, в-четвертых, самому врачу не до запахов — он в делах, в работе, отрезает-пришивает.

Тут же все иное, начиная с самой крови, точнее ее запекшихся то тут, то там застарелых, гнилых ошметок. А если добавить, что вся она замешена на страданиях, на адской боли, щедро приправлена дикими криками, то да­льше можно и не продолжать.

Человека, подвешенного на огромной дубовой пере­кладине за руки, связанные сзади, я поначалу не признал. А как тут опознаешь, когда волосы спутались от пота и ви­сят осклизлыми лохмотьями, закрывая лицо аж до самого носа. Борода, правда, показалась знакомой сразу. По ней я и припомнил Посвиста. Сволочь он, конечно, пакост­ная, но такого я и ему не пожелал бы.

Подьячий повелительно ткнул пальцем в бывшего гла­варя, и дюжий помощник тут же метнулся к деревянной бадейке, черпанул из нее кожаным ведерком и сноровисто окатил Посвиста. Бандюга очнулся и уставился на меня мутными, мало что понимающими глазами.

—  Признаешь купчишку заморского, кой золотыми яблочками пред твоей шатией-братией похвалялся, ай как? — ласково осведомился Митрофан Евсеич.

Некоторое время Посвист тупо вглядывался в меня и наконец вяло кивнул головой, после чего снова закрыл глаза.

—  Нешто это ответ? — разочарованно вздохнул подья­чий, выставил перед палачом два пальца и сделал ими не­сколько выразительных движений, будто резал что-то не­видимыми ножницами.