Валерий Елманов – Перстень Царя Соломона (страница 19)

— А мне помстилось...

— Когда мстится, креститься надо,— назидательно произнес я и пояснил: — Путь у меня впереди тяжелый. Сам не знаю, что есть буду и где следующую ночь спать придется — то ли в чистом поле, то ли под лесной корягой.

— Под корягой лучшее,— тихонько посоветовал Анд­рюха.— Не дует. Опять же костерок запалить можно.

И стоит по-прежнему, не уходит. Ну что мне с ним де­лать? Нет, чисто по-человечески я его понять могу. К бармалеям ему возвращаться не с руки — они его за штаны с берцами попросту удавят, а путешествовать в одиночку — страшно. Он же дальше своей Чуриловки, в которой про­жил всю жизнь, носу не казал. Батяня хоть и плотничал, регулярно уходя с артелью, зато маманя — краса неопису­емая, которую в деревне все звали Лебедкой,— все время рядышком. Живи да радуйся. А тут перед ним внезапно открылся целый мир — огромный, безбрежный и... страшный. Конечно, его жуть взяла.

Он и к разбойникам-то примкнул, потому что его Па­леный ласковыми словами улестил, да еще соблазнил тем, что они-то как раз и есть борцы с насилием и угнетателя­ми. Ну вроде щенка несмышленого — свистнули ему пару раз, и все, готово дело, будет рядом идти и ластиться, пока увесистого пинка не получит. А если и получит, то все одно — встанет на дороге и станет смотреть тебе вслед. Долго-долго. А в тоскливом взгляде немой вопрос: «За что ты так со мной? Я ж тебя в хозяева выбрал, а ты?..»

Только я ведь ему не свистел. Вон даже палкой огрел сгоряча. И брать его с собой мне не с руки. Не тот случай. Мы ж в ответе за тех, кого приручили. Даже за тварь бес­словесную в ответе, а тут человек. Я через месяц-два найду свою ненаглядную княжну, заберу ее с собой и сделаю ручкой вежливое адью диким нравам, самодуру-царю и вообще всему шестнадцатому веку, а он как же? И туда со мной? Это я запросто, вот только что-то мне в душе под­сказывало, что Серая дыра хоть и не Боливар, но троих не потянет. Ни в какую. Она и с двоими-то может забуксо­вать, пойди пойми ее, загадочную. Может, у нее, как в лифте, весовой допуск. Да и есть ли здесь вообще эта пе­щера, а если есть — функционирует ли в ней эта дыра, вот в чем вопрос.

К тому же мне и по дороге грозит столько всяких опас­ностей — не сосчитать. Так к чему хорошего парня под­вергать риску? Он мне добро, а я его вместо «спасибо» суну под танки, так получается? Нет уж. Может, у меня и много недостатков, но неблагодарной свиньей быть не до­водилось.

Да и не мастак я командовать. С души воротит. Впер­вые я это понял еще в училище, когда назначили команди­ром отделения. И ведь получалось вроде, и курсанты с гре­хом пополам слушались, но — не мое. Через месяц сам по­дошел к курсовому офицеру, чтобы сняли. Не хочу я нести ответственность за других, вот и все. Если взять по боль­шому счету, то я и не женился так долго в какой-то мере из-за этого — тоже ответственность, и немалая. А уж брать практически незнакомого парня под свою опеку — дудки! Не желаю и баста!

Вот только как ему об этом сказать? Какими словами растолковать, чтобы точно понял? Или попроще посту­пить? Словом злым ожечь, как щенка пинком. Мол, как там тебя, если по матери — Лебедушкин, Лебяжьев, Лебе­дев — словом, пошел вон, холоп. Это можно. Даже нужно, потому что гораздо лучше сразу, пока не привязался к тебе окончательно.

Ну постоит с полчаса, обиженно глядя вслед, а там, глядишь, и выкинет меня из головы. Как щенок. И уже на­перед вижу, как оно все получится. Ничего страшного. Стерпит. Даже губы его шевелящиеся вижу, и слова тихие донеслись: «Господь тебе судья».

Но тут как ожгло меня что-то. У щенка-то хоть выбор есть — прохожих на дороге много, не тот подберет, так другой попадется. Пусть с собой не позовет, но хоть по­есть вынесет, а этому гаврику и впрямь деваться некуда, да еще с его характером.

Это ведь он решил, что его прозвали Апостолом из-за крестильного имени, а на самом деле все не так. Не знаю уж, на самом ли деле Андрей Первозванный крестил Русь, как это рассказывается в церковных легендах, да и жил ли он вообще на белом свете — напридумывать можно что угодно, я сам писака-журналюга. Мы для красного словца такое завернуть можем — о-го-го. Но дело не в том. Про­сто если он был, то непременно походил характером на вот этого нескладного Андрюху, точно вам говорю. И не­злобивостью, и честностью, и добротой, и прочим.

Да что говорить — достаточно лишь посмотреть, как он робко переминается с ноги на ногу. Ведь чует, шельмец, что судьба его решается, а глаз на меня все равно не под­нимает. Из деликатности. Не хочет, чтоб я в них просьбу прочитал, не позволяет себе вмешаться в мою свободу вы­бора. Не понимает, балбес, что мне от этого еще тяжелее. Или наоборот — слишком много понимает, оттого и не смотрит? Не знаю.

Словом, сказал я все-таки ту фразу: «Шел бы ты лучше один, дурак». Вот только не ему — себе. А ему попроще выдал:

— Пошли уж, горе луковое, сын Лебедев.

Иду и ругаю себя на чем свет стоит. Вот почему так — умом все понимаю: и как надо поступить, и что надо сде­лать,— а едва дойдет до поступков, так вмешивается серд­це и выдаст подчас такое — хоть стой, хоть падай. Главное, выкручиваться потом из того, что оно, неразумное, на­стряпает, все равно приходится голове, но как только по­надобится принять следующее решение, оно вновь тут как тут. Иной раз сидишь, пытаясь вылезти из очередной за­варушки, и думаешь: «И когда оно перестанет ко мне лезть со своими советами?! Наступит ли вообще этот светлый час в моей жизни?!» А как вылезу из передряги, так сразу мысли начинают течь в обратную сторону: «Не дай бог, чтоб он наступил!»

Вот и сейчас. Ведь не хотел же я его брать, нипочем не хотел. А что, в конце концов, вышло? Вон он, орел, семе­нит по правую руку от меня, лаптями грязь месит. Оде­жонка худая, да и не греет совсем, ишь как нос покраснел, а все нипочем — то и дело на меня поглядывает да улыба­ется. Одно слово — Апостол, хотя правильнее было бы его назвать — Обуза. Теперь вот хлопочи, заботься о нем.

Одного не пойму — отчего у меня на душе так светло, что аж петь хочется? От дури, не иначе. Воистину не зря кто-то там сказал: «Блаженны нищие духом». Не знаю на­счет царствия небесного, кое «их есть», но забот земных у меня теперь точно увеличилось, и хорошо, если только уд­воилось.

Оп-па, ну так и есть. Что называется, накаркал. Увяз у Андрюхи правый лапоть в колее, да так там и остался. Ни­как оборы сгнили, вот и порвались. А ведь это только на­чало. Можно сказать, даже не цветочки еще, так, легкий аромат, не больше.

Балда ты, Костя, вот что я тебе скажу. Как есть балда!

И прекрати, в конце концов, улыбаться, глядя на этого парня! Смотреть противно!

Глава 7

ПОЛНАЯ МИСКА СЧАСТЬЯ

Даже от апостолов бывает практическая польза. Имен­но такой вывод я сделал, когда мы остановились в первой попавшейся на пути деревне под названием Кузнечиха. Поначалу для меня было загадкой, за каким лядом первый из поселенцев осел именно здесь, рядом с болотом, от ко­торого несло уже сейчас, несмотря на относительно низ­кую температуру воздуха. Потом выяснилось, что ларчик просто открывался. Потому и обосновался, что рядом бо­лото, а в том болоте железная руда. Очень уж удобно ее до­бывать и обрабатывать, если неподалеку твой домишко вместе с кузней. Отсюда и расположение деревни, или, как поправил меня Апостол, селища, потому как здесь была даже церковь. Домишки обхватывали болото как бы полукругом, осаждая его и получая ежегодную дань рудой. Правда, не бесплатно. Редкое лето там не тонули люди, так что цена была высокая. А куда деваться?

В этом сельце я и тормознулся. Думал, на денек, а полу­чилось. .. С одним только Андрюхой провозился целую не­делю. Может, по Иудее и позволялось бродить без каких бы то ни было документов, причем всем кому ни попадя, а на Руси с этим строго.

По категориям, разумеется. Если ты князь, боярин, окольничий или даже захудалый боярский сын — тебя и останавливать никто не станет. Да и к купцам тоже особо не пристают. Зато крестьянину или ремесленнику в оди­ночку пускаться в путешествие рискованно. Сразу во­прос, как в знаменитой кинокомедии: «Чьих холоп бу­дешь?» Мол, назови, родной, своего хозяина, а если его вотчина или поместье расположено хотя бы за сотню верст, то сразу зададут и другой вопросец: «А какого леше­го ты здесь делаешь?»

Ну а дальше двояко — смотря каким тоном врать. Если очень уверенно и нагло, можешь проскочить — тут все за­висит от въедливости вопрошающего. Если же дашь сла­бину, немедленно окажешься в Разбойной избе. Не в са­мой, конечно, та в Москве, а, так сказать, в одном из ее местных филиалов. Хотя хрен редьки не слаще, вы уж мне поверьте, как знающему человеку.

Однако обо всем по порядку. Сам я, благодаря все тому же Валерке, был на особом счету. Версия, которую он для меня разработал, казалась неуязвимой во всех отношени­ях.

— Ты у нас будешь третьим сыном благородного синь­ора Монтекки из славного города Рима,— заявил он, ко­варно усмехаясь.

— Почему Монтекки? — задал я глупый вопрос.

—  Потому что ты Ромео,— отрезал он,— Третий — по­тому что первому передают наследство, а второму — сута­ну. Остальным достается лишь усеченный титул и оплата образования. Ну а Рим — есть у меня кое-какое описание его построек, так что, если дойдет до расспросов, в грязь лицом не ударишь.