Валерий Екимов – Забытый разговор, или, просто, Подслушки! (страница 1)

Валерий Екимов

Забытый разговор, или, просто, Подслушки!

Глава 1 - «Разговор»

…Снег. Легкий пушистый снег старательно укутывает мой старый двор …

— Валя! — слышу радостный голос. — Это ты?..

— Я-а, — тяну, удивленно всматриваясь в незнакомое лицо.

— Это ж я, Тоня, — почему-то виновато улыбается она, — Щербакова из 58-ой квартиры.

— Антонина?.. Ты?.. Не может быть, — выдыхаю. — Сколько ж лет прошло?.. Двадцать?.. Двадцать пять?..

— Тридцать два... — обречено машет она рукой.

— Тридцать два!? — дивлюсь я. — Половина жизни…

— Мы ведь с мужем в Ленинград переехали. Дети настояли. Выросли, говорят, поближе к работе надо, к цивилизации, — качает она головой. — Цивилизацию им подавай, а вот, видишь, вернулась обратно, к нам, в пригород, в любимый Рамбов. Пришла проведать солнечную пятиэтажку… нашу. Она мне снилась… всё время, а приехать, хоть и недалеко, некогда было. Де-ла-а, теперь всё, нет дел, кончились! Мужа в позапрошлом году похоронила… здесь, на Иликах! Ездила, ездила к нему на электричке, надоело, наказала им, чтоб купили мне хоть угол в Ломоносове, рядом с ним… никуда больше не хочу.

— О-ох, — выдыхаю, словно увидев в нашем дворе перед глазами интеллигентную статную фигуру, выгуливающую на поводке их маленькую собачонку, Тошку. У нас в Ломоносове с роду-то никто собак не выгуливал, особенно таких, мелких, выпустил её себе во двор и все, там и бегает сама с детворой, и им в радость, и собаке польза. А тут нет… на поводке. — Царство ему небесное, Тонечка, а мой-то ведь тоже умер, тоже… в позапрошлом!

— Знаю, знаю, Валечка, соболезную тебе, видела памятник на нашем кладбище в центре второго участка, — зашелестела она, — мой в начале участка лежит у леса, чуть раньше хоронили видно. Тебе туда не с руки идти, далеко, да и вряд ли б ты узнала его, время сколько прошло… Я там и себе местечко оставила. Вот хожу теперь, говорю с ним, цветы посадила, да за своим местом приглядываю.

— А сколько… сколько ему было? — спрашиваю.

— Восемьдесят четыре справили…

— У-ух, мо-ло-дец какой, моему-то семьдесят семь… не исполнилось, — смахиваю незваную слезу.

—А тебе… тебе, Валя, сколько? —– уводит разговор Антонина.

— Под Новый год семьдесят пять… юбилей, даст Бог, справлю, — отвлекаюсь, вспомнив, что как раз вышла во двор, чтоб пройтись по магазинам.

— У-у-у, мо-ло-дая ещё, — тянет Антонина, — хо-ро-шо тебе, поздравляю, а мне-то уж восемьдесят три, вот и заспешила я сюда, домой... У парка в старой "кирпичке" трехэтажной – знаешь? – квартиру дети сняли, сказали, выкупят со временем. Хит-ря-ат… видимо, да и правильно, зачем она им, а мне… недолго уж.

— Пойдем ко мне, чаю попьем, — зову бывшую соседку к себе, — я всё там же в шестьдесят шестой на пятом, помнишь?

— Как не помнить, Валечка, ты ж над нами через этаж живешь, — оживает она, да вдруг, опомнившись, добавляет, — жила… над нами. Вот хотела заглянуть в свою… бывшую, да не смогла, домофон на подъезде, как набрать – не знаю, да и что скажу.

Она поднимает глаза вверх, видно, на свои окна, а затем, вдруг весело глянув на меня быстро, словно боясь забыть, не успеть что-то важное, затараторила:

— А, ты знаешь, Валечка, мне всё время почему-то казалось, что здесь у нас всё как раньше, по-прежнему… у подъезда сидят три неразлучные подружки-вдовушки: баба Зина, баба Тоня и баба Вера. Помнишь?.. А тут вот смотрю, – нет скамейки никакой… прям, как в городе. Там, — машет пренебрежительно куда-то в сторону, — как только поставят новенькую скамейку у подъезда, жильцы сразу её ломают… или прячут, чтоб пьяниц, да наркоманов под окна не пускать, прорва их там, деваться некуда… гадят, безобразничают.

— Нет-нет, Тоня, мы не прятали и не ломали, наша скамейка сама от старости развалилась, — говорю я, — давно уж, как не стало вдовушек наших, да детей их… постаревших, вот и не кому стало здесь сидеть, не принято… теперь, вроде.

— А кто из тех, что в дом этот наш с тобой новый радостно бежевый солнечный в 1972 году заехал, есть здесь теперь, остался, то есть, ещё? — с испугом и надеждой в голосе спрашивает Антонина.

— Из наших-то, да почитай только я, Лешка из шестидесятой, да Катюха, твоя ж, кажется, подружка была с первого этажа, — загибаю пальцы.

— Ка-тя! Надо ж, как хорошо, — радуется она, смахивая набежавшие слезы.

— Хо-ро-шо, Тонечка, что ты вернулась, — радуюсь я…

…Легкий пушистый снег укутывает старый двор. Солнце неуверенно скользит по окнам. Нахохлившийся воробей вдруг чирикнул. Ну вот, пожалуй, и всё!..

30.11.2016 года.

Глава 2 - “Год Петуха"

— Ты что там читаешь? — спрашивает Лиходеев, представитель Министерства в нашей рабочей группе для очередной плановой командировки в Таллин.

— Да-а, ничего такого, — нехотя отвлекаюсь от увлекательного чтения, — учебник эстонского языка для русскоговорящих старшеклассников в Эстонии.

— Во, даёт! — искренне удивляется министерский. — И где взял?

— В доме Книги, — в свою очередь удивляюсь ему, — в разделе учебная литература.

— И зачем тебе? — спрашивает. — Там же все говорят на русском или, как минимум, понимают его.

— Вот именно, — подтверждаю, — и мне хочется уметь говорить или, как минимум, понимать их эстонский язык.

— Вот чудак, — усмехается Лиходеев. — Зачем тратить время на всякую чепуху, если все понимают по-русски, значит он проще всех прочих языков.

— Вы, действительно так думаете? — поражаюсь, не веря своим ушам и внимательно вглядываясь в самодовольное безликое лицо молодого в сущности человека чудом, на мой взгляд, оказавшегося в высоком начальствующем кресле и, лишь волей случая, направленный в рядовую командировку.

— Ну, конечно! — поражается он. — Во всех гостиницах мира нас легко понимают и так можно даже английские слова не коверкать.

— Знаете, Вячеслав Станиславович, здесь в учебнике сказано, что в разговорном эстонском языке коренные жители используют, как правило, около трех тысяч слов, — пытаюсь достучаться до “веселого” чиновника, — а в этом словаре для русских школьников их и того меньше, всего полторы тысячи.

— Да-а? — снисходительно тянет тот. — И что?

— Ну, ничего, конечно! — сержусь. — Но, как вы думаете, сколько слов используется в разговорной речи обычного русского человека.

— Ну-у, не знаю, — беззаботно чешет затылок министерский, — какая разница, может столько же, но скорей всего меньше.

— В вашей речи точно… меньше, как у Эллочки-людоедки не более тридцати, — окончательно выхожу из себя и, не сдержавшись, грублю, — увы, не учел, что некоторым язык и вовсе не нужен.

— Как у кого? — хохочет, видно услышав знакомое словосочетание, Лиходеев.

— Вы знаете, в орфографическом словаре русского языка для старшеклассников от 1975 года внесено почти сто тысяч слов, — продолжаю, не обращая внимания на смешливость министерского, — а в словаре Даля их более трехсот тысяч!

— Каком… каком словаре? — ловлю на себе холодный снисходительный ускользающий рыбий взгляд…

...“Правда – это всего лишь то, что сейчас принято называть правдой”, помнится, говорила баронесса Мюнхгаузен в гениальном фильме Марка Захарова. Жаль, конечно, но многолетние наблюдения почему-то подсказывают, что она, баронесса, к сожалению, кажется, права! Где Она… Истина? В чем? В ком? Кто знает? Кто имеет… утверждать это, а если и имеет, то зачем станет делать это, будто не имеет. Знания наши лишь тогда отвергают Истину, когда их не достаточно! Так что ж спорить о Ней? Сомнение – вот истинный источник мысли и Истины. Вот и посомневаемся кроху на тему… Нового года...

Итак: “…и какой же русский…” не любит “Новый год”!

Праздник этот почти материален, как “ птица тройка ”, несущаяся вдаль над печалями и невзгодами долгой переменчивой русской зимы. Вот и рады праздновать мы его снова и снова, по любому поводу и причине, хотя, если вдуматься, и является-то он всего лишь обычным “новым днем” в придуманном человечеством календаре течения земного времени. Но всё же, всё же добрые слова, сказанные друг другу в дни всеобщего ликования, не могут исчезнуть бесследно, а значит надо говорить их… и говорить чаще, больше по любому поводу и без оного…

Так получается, что приход Нового года первого, кроме нас русско-мыслящих (а это лишь едва больше четверти миллиарда) мало кто в Мире отмечает, да и мы-то встречаем его с Восточным размахом и определенной ритуальностью относительно недавно. Зато два раза: по-новому и по-старому календарю, точнее две недели с первого по тринадцатое января. И, конечно же, после такой встречи отнестись серьезно ещё и к третьей дате по каким-то там китайским поверьям в ночь на двадцать восьмое января, обозвав при этом год именем какого-то магического существа, типа, “огненный петух”, ну, никак невозможно.

От лукавого всё это!

Не, так ли?

“Но одна мысль, лишь одна мысль…” в этом утверждении терзает меня: почему почти полтора миллиарда человек в Китае, да ещё примерно столько же в соседних Монголии, Корее, Японии и по всему миру, не меняя ритуала на протяжении, видимо, нескольких тысячелетий таки встречают его, верят в него? А?..

Бесовщина!

И разве ложь, сказанная десять раз подряд (ну, или из десяти глоток), не перестает быть ложью? Даже после “десятижды десяти” повторений она останется ложью!