Валерий Дмитриевский – Камень небес (страница 17)

– Чего-то я тоже сомневаюсь, – сказал Виток. – А видал, Мишка-то какой стал важный? И не подступись. Михаил Алексеич, как же! Генеральный директор. Почти что генеральный секретарь… А помнишь, когда он потерялся на Буканде, мы его два дня искали? На выстрелы наши вышел, весь какой-то съёженный, взгляд как у пса побитого. Чуть не плакал: «Ребята, век не забуду»…

– Да помню.

– А сейчас и здоровается через губу. Высоко залетела пташка. Может, сойдёт с него блажь-то эта, ведь нормальным, в общем, парнем был.

– Не знаю, – ответил Пётр. – Вряд ли.

– Раньше можно было поговорить с ним по-простому, спросить, как наши перспективы, какие новости там, наверху, пошутить даже вместе. И вдруг – стоп, шлагбаум, гусь свинье не товарищ. Скоро скажет, чтобы называли его не иначе как «господин директор». Вообще, как только все перестали быть товарищами и перешли на господ, так и понеслось…

– Власть, Виток, власть. Редко кто от власти голову не теряет. Особенно если сам к ней стремился.

– Да какая у него особенная власть – человек триста подчинённых. Не вассалы же, не крепостные…

– Значит, для него достаточно, чтобы хвост распушить.

– Да и ладно. Но я вот чего не пойму – не только он, многие как-то быстро переменились. Вот жили мы вместе с ними рядом, делали одно дело, почти дружили, можно сказать. А теперь получается, что мы вроде как с одной стороны баррикад, а они с другой… Когда всё начиналось, оно ведь задумывалось для того, чтобы всем лучше стало жить, а не только некоторым, кто пошустрей оказался и урвал кусок. Зачем столько шумели на съездах, зачем эти трое ребят погибли тогда в августе, если всё так повернулось, что всякая там инфляция, безработица, наркотики, девки продажные, этот – как его? – рэкет… Они всегда были где-то там, далеко, а теперь вот и у нас. Откуда это всё повылазило? Где эти отважные, решительные люди, которые Белый дом защищали? Куда они подевались? Тоже отхватили себе куски и теперь довольны?

– Чудак ты… на одну букву, – усмехнулся Пётр. – Всё с самого начала так и было задумано. Одним – шоколадки, а другим – сухарики. А остальное – это как приложения бесплатные.

– Да ну – «задумано». Это мы сами как-то прошляпили. Начиналось-то ведь правильно, много чего менять надо было. А потом застряли, забуксовали. Только орали: «Свобода, свобода!» А свобода должна какие-то границы иметь. Иначе анархия получается. Каждый что хочет, то и творит. Вот недавно я прочитал, один такой заявил: «Что вы жалуетесь на жизнь, кричите, что кто-то хапнул, а другим не досталось? Ну вот я хапнул, и рад этому. А вы почему не хапнули?» Он представить себе не может, что большинству людей просто в голову не приходит что-то хапнуть.

– Виточек, ты мал и глуп… – Зарицкий потрепал его по рыжеватым вихрам. – Про мировое правительство слышал? Это они для всех законы устанавливают. Теперь вот и до нас добрались. Насажали своих людей везде. А мы тут ползаем, как букашки, и ни на что влиять не можем.

– Ты веришь в эту чепуху? – изумился Виток. – И кто же туда входит?

– В том-то и дело, что никто не знает. У них конспирация строжайшая. А только без них ничего в мире не решается.

– Да брось ты! Кто-то байки сочиняет, а ты всерьёз…

– Ладно, не о том сейчас надо говорить, – оборвал его Пётр. – Ты вот как дальше жить-то собираешься? Вас четверо скоро будет. Так и останешься в этой… хижине дяди Тома?

– Тесно, конечно, – согласился Виток. – Да ещё это… Лежим с Дашей и ждём, когда холодильник заработает. И всё потихонечку, потихонечку. А то вдруг Маришка не спит?

– Ну вот я и говорю, – продолжил Зарицкий. – Надо тебе заяву в разведком подать, пока он ещё существует. На расширение. Ты человек заслуженный, первооткрыватель. Видал, четыре новых дома строится?

Виток качнул головой. Он и сам понимал, что в его комнатушке дальнейшая семейная жизнь превратится в убогое существование. Одиннадцать квадратов, кухня общая, удобства на улице, соседи – бессемейные пролетарии, не наделённые нежными характерами. Одному-то ему среди них проще было, к тому же его жизнь проходила больше в горах да в тайге, где он чувствовал себя легко и независимо, растворяясь в природе и вместе с ней следуя её законам. Теперь же, хоть и тянуло иногда к прежней вольнице, но больше хотелось быть рядом с Дашей, быть отцом для Маришки, вообще чувствовать себя главой семейства. Мягкая Дашина настойчивость понемногу отучала Витка от холостяцких привычек, и он бросил курить, перестал разбрасывать везде носки и рубахи и впервые за много лет не стал проситься на зиму на какой-нибудь дальний участок, а сидел в конторе и рисовал карты, схемы и разрезы, вспоминая давно забытые навыки. После работы он с радостью спешил домой, купив по пути шоколадку или вафли для Маришки.

– Так они все уже распределены, наверно, – мрачно сказал он. – А больше и не будут строить. Мишка же говорил – Москва деньги даёт только на поддержание штанов. Решили, что не нужна стала геология, слишком много мы всего наоткрывали. Даже диссертации на эту тему пишут.

– Ну это ерунда! – заявил Пётр. – Какая может быть экономика без геологии? К тому же золотишко-то всегда стране нужно будет. А мы скоро сами начнём россыпи разрабатывать… Но тебе обязательно надо в одну из этих новостроек заселиться. Мишка теперь, точно, на жильё вряд ли раскошелится. Себе-то дом отгрохал двухэтажный, с гаражом. Вот куда денежки ушли. А начни копать – по бумагам всё в ажуре окажется.

– Кто же будет всё переигрывать? Да и попробуй только заикнись – такой хай подымется. Не хочу.

Пётр вскочил и начал махать руками.

– Что ты филантропию разводишь? Полжизни в полях провёл, имеешь право на нормальное жильё! Не надо в благородство играть. Ты вот месторождение нашёл, а Мишка лицензию продаст каким-нибудь олигархам, думаешь, тебе что-нибудь достанется? Всё между своими поделит.

– Откуда ты знаешь?

– Интересуюсь. В конторе-то почаще, чем ты, ошиваюсь… Лицензии он сразу оформил на всё, что мог. У меня бы ума не хватило. А теперь будет торговать ими потихоньку. Там же всё схвачено.

Виток сидел молча и смотрел на сопки. Пётр сел на траву рядом.

– У нас, дорогой мой, теперь капитализм. А как нам говорили про него раньше? Там нет справедливости, там человек человеку волк. Это потом всё развернули наоборот, послушаешь – так просто райская жизнь скоро наступит… Для кого-то, может, и наступит. Для Мишки и компашки его. А для нас шиш. Так что хоть зубами, хоть когтями, но должен ты себе хату выскребать.

– Да не могу я так, пойми ты. Чем я тогда лучше Мишки буду?

Пётр ткнул его кулаком в бок.

– Я узнавал у Дваждыкентия – по квартирам только предварительное решение было. Ещё ничего не утверждали, ордеров не выписывали. Так что пиши заяву и не заморачивайся.

3

Хотите верьте, хотите нет, но эта моя комната сама себе не нравится.

Виток давно мечтал о своём доме. До того надоела общага с её вечным шумом, галдежом и гулянками, куда постоянно подселяли бесприютных индивидов со смутным прошлым и полным отсутствием изящных манер. Часто это были персонажи, недавно вышедшие на свободу из мест, как принято говорить, не столь отдалённых, которые, имея опыт жизни среди суровых нравов и в условиях постоянного смирения плоти, пытались приспособиться к вольной жизни именно в геологии, – тем более что она всегда охотно принимала всех, кто был годен к тяжёлому неквалифицированному труду в отрыве от очагов цивилизации. В полевых условиях они проявляли (за редкими исключениями) такое трудолюбие, что хоть значки ударников навешивай, а то и медали, и пахали на проходке канав и шурфов с утра до вечера без выходных, потому что заработок зависел «от кубов»: больше накопал – больше получил. Виток иногда даже притормаживал кое-кого – однажды невысокий, худощавый мужичонка сказал ему, что не надо сооружать над шурфом вороток для подъёма бадьи с породой: «Чё время-то терять? И наряд неохота на двоих делить». – «Так проектная глубина – пять метров. Ты оттуда лопатой будешь кидать?» – спросил его Виток. «По такому грунту я и с шести кидал», – заявил мужичонка, и Виток почему-то ему поверил. Но по технике безопасности ручная выкидка породы разрешалась только до двух с половиной метров, и Виток всё-таки распорядился установить вороток: мало ли что может случиться, отвечай потом. Мужичок был очень недоволен, но, похоже, не столько потерей времени и денег, сколько отнятой возможностью показать свою удаль.

Но всё менялось, когда работяги прилетали в посёлок на отгулы или на увольнение в конце сезона. Получив в конторе свои длинные рубли, они несколько дней предавались таким диким оргиям, что древние римляне наверняка позавидовали бы. Откуда-то в их обществе появлялись весьма поизносившиеся гетеры, сильно проигрывавшие античным в красоте и образованности. И поскольку у «патрициев» гонору было выше крыши, они дрались из-за них между собой (да, впрочем, и по любому поводу), мирились, распив очередной «пузырь», и снова дрались, производя в общежитии невероятный шум и превращая комнаты в конюшни. Иногда бывало, что кого-то несильно резали, и тогда соседям приходилось искать участкового Самедова, который сначала препровождал виновника в свою «кандейку», а потом отправлял в городскую КПЗ[2]. До смертоубийства дело не доходило, но Виток, если был в это время в посёлке, уходил ночевать к Петру, потому что от кого-нибудь могло прилететь и ему – просто так, от избытка чувств. Да и всё равно в такие дни, он, как ни закрывал голову подушкой, заснуть в своей комнате не мог.