Валерий Дмитриевский – Камень небес (страница 16)
Одесса, ожидавший вертолёта на участок после недельного «выхлопа», всё-таки не выдержал тоски воздержания и перед отлётом провёл бурный вечер в тёплой компании, но постарался, чтобы мероприятие проходило не в его комнате, а у одного из корешей, в другом конце коридора. Наутро, когда Одесса с мордой, как шофёрское ведро, маялся на крылечке, находя в карманах только мелочь, Виток сам предложил ему поправиться, вынеся полстакана водки и сказав при этом:
– Даша моя велела.
Валерка – губы навыкате, руки в тряске, взгляд, как у быка на бойне, – принял снадобье всё сразу, крякнул, выдыхая, и расклешнил свою длань на Витковом плече:
– Правильная у тебя мадам! Смотри, не обижай её.
И отрулил в свою комнату – дожидаться машины на аэродром.
Виток сперва обиделся, аж слёзы проступили. Да как у Одессы и язык-то шевельнулся! Потом рассудил, что никто ведь не знает, даже не догадывается… Вот уже третий месяц Виток просыпался с чувством нереального счастья, будто попал он в сказку про какую-нибудь Василису Премудрую, где сам он хоть и Иван-царевич, но такого счастья не заслужил, просто по сюжету так положено. И всё боялся проснуться однажды и увидеть, что сказка кончилась и ждёт его одинокий серый день. Но каждый раз утром он снова удивлялся: неужели всё это мне? И Дашино дыхание, и спутанные во сне её длинные русые волосы на подушке, и брошенное на стульчик у дивана платьице Маришки, и непривычный, но сразу ставший родным уют, который непременно возникает везде, где появляется женщина… Заливаемый горячей нежностью до самой тонкой жилочки, осторожно сняв Дашину руку со своего плеча, Виток выбирался из-под одеяла и шёл умываться на речку, чтобы не греметь рукомойником. А вернувшись, долго сидел на лавочке у крыльца, пока не решал, что девчонки уже выспались и пора идти завтракать.
2
У большинства здесь нет настоящей идейной закалки, настоящей убеждённости в неизбежности светлого будущего.
Пётр Зарицкий, хоть и строил из себя обиженного на то, что схлюздил дружок, зажал свадьбу, был рад за него.
– Глядишь, я ещё до внуков твоих доживу. Но как ты всё-таки сподобился на такой подвиг?
Они сидели на берегу речки Еловки, недалеко от посёлка, и пили пиво по случаю субботы. Пётр, высокий и широкоплечий, с кулаками размером с детскую головёнку, недавно приехал с полевого участка, где работал горным мастером. Был один из последних дней бабьего лета, когда разливается в воздухе тихое, мягкое тепло, не изнуряя знойной духотой, полной комаров, мошки и прочей кровососной публики. По берегу задумчиво и неслышно бродили осины и берёзы в просвечивающих платьях. Ближние сопки кое-где полыхали жёлто-красным пламенем переспевшей листвы, пытавшейся зажечь пожар в тёмно-зелёном кедраче. А над ними в ледяной синеве белел первым снегом голец Кирон.
– Да мы вот с таких лет с Дашей знакомы, – охотно рассказывал Виток. – У них дом напротив был, через улицу. Играли вместе, хотя она моложе на два года. Я тогда ещё глаз на неё положил, хоть мы и ссорились часто, и она начинала дразниться «Витька-титька» и вообще издевалась как могла. Ну, и я тоже дразнился – «рёва-Царёва». Но вообще-то больше в мире жили, и пацаны обзывали нас женихом и невестой. В общем, как везде… А когда подросли, как-то дичиться стали друг друга, стесняться общего детства, что ли. Почему-то вот на этом переломе возраста всегда возникает отчуждение. У меня и со многими дружками детства так же было… Потом уехал я в институт, на каникулы каждое лето приезжал – она всё расцветает. Хотел я вернуть прежнюю простоту между нами, да как это сделать? У неё ухажёры появились, а на меня она – никакого внимания.
– Подумаешь, ухажёры, – хмыкнул Пётр. – Я вот свою Лариску, считай, из-под венца увёл. Собралась за однокурсника-стоматолога, и тут я возник. Говорю: представь, что каждый вечер будешь слушать, как он в чужих зубах ковырялся. Подействовало сразу же. До сих пор вспоминаем…
– Да не хотел я навязываться ей, раз не глянусь… В первый отпуск приехал, а она уже замужем. За парнем с соседней улицы, я и не знал его толком… Детей долго не было, Маришка через семь лет родилась. А папаша как раз перед этим лыжи смазал. Любил погулять, домой приходил только поесть да отоспаться. Мать мне рассказывала, сколько она с ним натерпелась… Но поманила его какая-то столичная цаца, за ней увязался. Про дочь и не знает, Даша сама решила: ушёл, и чёрт с ним.
– Зачем же она за него выходила?
– Да это я дурак оказался… – Виток дрогнул голосом. – Нынче вот в отпуске встретил её на улице – не разойтись. «Как живёшь?» – «Хорошо», – отвечает. Потом спросила, почему я тогда уехал и не попрощался. Говорю: «Ты на меня и не глядела, я и подумал, что тебе всё равно». – «Эх ты, – говорит, – разве женщина должна внимания добиваться? Я каждый день ждала, что ты придёшь». – «А как же, – говорю, – ухажёры твои? Ты же с ними ходила». – «Да я думала, ты за меня драться будешь, я же давно видела, что нравлюсь тебе… А ты уехал. Вот я и пошла за того, кто первый позвал».
– Ну и оба дураки, – заключил Пётр. – Ишь, какие сложные: ты думал, она думала… А чего тут думать, если душа зовёт.
– Да ладно, чего ты… Теперь всё хорошо. Маришка меня сразу приняла, папой зовёт. А я и сам скоро папой стану.
– Давно пора! – заулыбался Пётр. – Кого заказали?
– Мне бы сына, конечно. Даша тоже говорит: Маришке братик нужен. Но я не расстроюсь, если будет дочь. Я уж имена придумывать начал. Для дочки мне Александра очень нравится. А для сына не нашёл пока.
Над ними, снижаясь, проплыл оранжевый вертолёт и скрылся за домами посёлка. Проводив его глазами, Виток отхлебнул пива, пожевал вяленого хариуса и растянулся на траве, положив руки под голову.
– Да, меняются времена. В городке нашем церкви заброшенные ремонтируют полным ходом. В некоторых уже службы идут. На какой-нибудь Спас столько народу набивается! Все стали такие верующие. И крестят детей, и сами крестятся. Кто бы мог подумать ещё пару лет назад?
– Креститься-то ладно, люди всё равно и крестились всегда, и молились, – возразил Пётр. – А вот посмотри. Сначала мы социализм улучшали, Мишку Мигулина начальником сами себе выбрали. А теперь в капитализм развернулись, акционерное общество создали. Дёргаемся туда-сюда, как рыбы на крючке. «Кто бы мог подумать ещё пару лет назад», – передразнил он приятеля, – что мы с тобой ак-ци-о-нэ-рами заделаемся. Чего там эти гарвардские мальчики ещё насоветуют… Но что-то я сомневаюсь, что мы обогащаться начнём.
Виток всегда считал, что Пётр лучше него разбирается и в политике, и в экономике, которые ему самому в прежние годы, в общем, и не нужны были. Собрал рюкзак, уехал на полгода – и как-то без надобности было знать, что там в мире делается. Впрочем, он слушал радио, был в курсе всех основных новостей и радовался, когда видел, вернувшись из очередного заезда, что вместо дряхлых, еле живых старцев в газетах и в телевизоре появился энергичный улыбчивый вождь, расшевеливший страну и объявивший о перестройке прежней жизни – не сказать, что невыносимой, но какой-то замороженной, без огонька – в новую, свободную и изобильную. Виток ходил по посёлку и удивлялся, почему люди не стали веселей и добрее, почему не радуются тоже, ведь у нас такие дела начались! И впервые не соглашался с Петром, который почти сразу заявил, что «меченый» до добра не доведёт.
Но потом это озоновое опьянение постепенно прошло, и Виток, признавая правоту своего друга, вместе со всеми костерил по-прежнему бодрого и словоохотливого предводителя, потому что почти на всякую покупку, даже зубной пасты и стирального порошка, надо было получать талоны в поссовете, а в продуктовом магазинчике возле конторы уныло и обречённо лежали на витрине разве что жестянки с какой-нибудь морской капустой и частиком в томате. Талоны получали и на водку – каждому совершеннолетнему на месяц полагалось две пол-литры, и поскольку взять её иным путём было негде, водка превратилась в жидкую валюту и закономерно перетекала от непьющих женщин и старушек к изнурённым трезвостью мужикам, готовым за драгоценный квиток и дров наколоть, и картошку окучить, и осуществить ещё массу полезных мероприятий. Раз в месяц все магазины в посёлке превращались в цирковые арены – у водочных отделов происходили схватки, не уступавшие по напряжённости давним чемпионатам французской борьбы с участием какого-нибудь Збышко-Цыганевича или Джона Поля Абса Второго. Борьба нередко сопровождалась акробатическими номерами, когда особо нетерпеливые пробирались к заветному прилавку по головам толпящихся или, наоборот, умудрялись прошмыгивать у них под ногами. Эти импровизированные антре часто приводили уже к кулачным боям, поэтому со временем в каждом магазинчике появилось для таких акций отдельное окошечко на улицу. Отоварившись, страждущие тут же отправлялись реализовывать своё право напиваться и быть напоенными, иногда с мстительным злорадством распевая частушку:
Когда воцарился другой вождь, как-то хитро и подло переигравший прежнего, сочинив и подписав с подельниками грамотку о ликвидации недавно могучей, а теперь раздираемой на части империи, Виток обнадёжился, но ненадолго. Вставший у руля командор обаятельно уговаривал всех немного, ну чуть-чуть, потерпеть, и всё наладится, однако в магазинах так и было пусто, а зарплату задерживали. И вот однажды поселковый народ, едва отпившись рассолом от новогоднего похмелья, увидел в магазинах новые ценники на всё, что ещё в них оставалось, и крепко удивился: цифры были намного больше, чем прежде. И почти с каждым днём они увеличивались. То были деньги, да нечего было купить, то появились товары, да купить стало не на что. Покупателей в магазинах было меньше, чем продавцов. Да и сами деньги не успевали за ценами – скоро Виток стал приходить за зарплатой, выезжая с полевых участков раз или два в год, с небольшим рюкзаком и получал в кассе десяток-полтора перевязанных шпагатом и осургученных пачек невзрачных синеньких купюрок, потому что они стоили теперь дешевле, чем бумага, на которой их печатали.