Валерий Демин – Ущелье Печального дракона (сборник) (страница 25)
Не успел я умолкнуть, как над озером опять заревело, забулькало, завсхлипывало, однако на сей раз я пропустил рычащее клокотание мимо ушей.
— А вы уверены, что драконов на самом деле не бывает на свете? — тихо спросил Керн.
— А вы что — убеждены в обратном? — захорохорился я.
— Разве нелепо допустить, что прообразом дракона или, если хотите, змея-горыныча, могло послужить какое-нибудь гигантское пресмыкающееся? Мало что ли шаталось в свое время по планете разных диплодоков и бронтозавров?
— Ах, вот оно что, — у меня почти совсем отлегло от сердца. — Тогда можно, действительно, не опасаться, что один из таких драконов заявится сейчас к нам. Или… — тут в голове у меня внезапно чиркнула новая мысль. — Ну конечно, как я сразу не вспомнил: Гигантский Морской Змей, Лох-Несское чудовище… Послушайте, Керн, вы что, серьезно полагаете, что на Памире жили драконы?
— Но ведь Альбрехт Рох видел его, — спокойно сказал Керн.
— Как! — вырвалось у меня. — Это… Эта… Этот… — я враз вспомнил самый невероятный эпизод из повествования Альбрехта Роха, который до сих пор не находил сколь-нибудь правдоподобного объяснения.
— Да, этот лик сатаны, возникший из пучины подземного озера, разве не мог принадлежать он живому дракону? — бесстрастно заключил Керн.
Я окончательно растерялся и совершенно обескураженный едва выдавил несколько слов — явно невпопад:
— Так, значит, это дракон здесь фыркает?
— Нет, это фыркает не дракон, но он действительно когда-то здесь фыркал, — сказал Керн, и я вдруг почувствовал, как он крепко сжал мою руку выше локтя. — Послушайте меня, юноша, послушайте повнимательней, если вы вообще хотите что-либо понять.
Глава IV
Не будьте мудры, как змии
— Люди — это такие поразительные создания, — начал Керн. — Человек привык считать себя самой верхней и самой совершенной ступенью биологического развития. Любой из нас с трудом допускает мысль, что природа способна породить иные, гораздо более высокие формы разумной жизни, которые по внешнему облику даже отдаленно не будут напоминать людей. И как же посрамится людское высокомерие, когда в один прекрасный день на землю тихонько присядет летающая тарелка, а из нее выползут червеподобные или муравьеобразные существа и с равнодушным видом проследуют мимо изумленного человечества.
Но оставим в покое инопланетных насекомых и медуз. Не станем отрываться от Земли. Разве для кого-нибудь подлежит сомнению, что именно человек и только человек является венцом эволюции земной жизни? Разве хоть одна душа подозревает сейчас, что некогда, задолго до появления людей, на планете Земля процветала иная, нечеловеческая цивилизация?
Что знает человек о том далеком прошлом, когда на свете еще не существовало людей? Многое известно и вместе с тем — ничего. Сколько лет человечеству? Миллион. Всего лишь один миллион лет — да и тот не поровну делим мы с австралопитеками, питекантропами, неандертальцами и кроманьонцами.
А что — перед этим? Двести тридцать миллионов лет со времени появления первых млекопитающих. На сто миллионов лет опередили их пресмыкающиеся. И более четырехсот миллионов лет минуло с тех пор, когда кистеперые рыбы — прямые предки современных лягушек, змей, птиц, зверей и нас с вами — покинули обмелевшие лужи и выползли на сушу. Четыреста миллионов лет ушло на то, чтобы безмозглая кистеперка превратилась в разумного человека.
Зачем понадобилась такая уйма тысячелетий? Задавались ли вы когда-нибудь таким вопросом? Затем, чтобы приспособиться к новым, наземным условиям. Кистеперой рыбе, которая до известного времени, подобно остальным рыбьим собратьям, могла жить только в водной стихии, — потребовалось после выхода на сушу перестроить органы, предназначенные исключительно для существования в водной среде, и приспособить их для обитания в надводных условиях.
Плавательный пузырь превращался в легкие. Совершенствовались кровообращение, пищеварение, размножение и лишь в последнюю очередь, хотя, впрочем, и параллельно, — нервная система. Общие темпы эволюции нередко далеко опережали темпы развития интеллекта. Достаточно вспомнить гигантских четырехэтажных ящеров с мозгом лягушки.
Лишь по прошествии сотен миллионов лет, когда живые существа полностью приспособились к скверным земным условиям: сделались воздуходышащими, теплокровными, живородящими, млекопитающими, — природа наконец могла позволить себе роскошь заняться развитием исключительно одного главного органа, органа познания и преобразования — мозга.
Только когда до конца и полностью была выполнена задача — уцелеть и приспособиться, стало возможным перейти к новой задаче — подчинить и преобразовать. Результат налицо — людской род со всеми его преимуществами и издержками. Однако возникает вопрос: не могла ли природа распорядиться по-иному?
Из четырехсот с лишком миллионов лет эволюции от кистеперой рыбы до современного человека на становление рассудка и разума израсходован всего лишь один миллион. Четыреста и один. Что это — закон эволюции? Или же допустимо, чтобы на развитие совершенного мыслительного органа ушло не четыреста миллионов лет, а срок — вдвое, втрое, впятеро меньший?
Допустимо ли это? Да, допустимо, — если эволюцию и пафос эволюции обратить не на совершенствование легких, сердца, желудка и половых органов (что явилось необходимым для выживания водного существа в условиях суши), — а сразу сосредоточить на развитии мозга. Вот тогда и можно избавиться от астрономических цифр веков и тысячелетий. Природа испробовала оба способа. Она не только скиталась долгими окольными тропами по сотням миллионов лет, но и пыталась прорваться напролом, предоставив бесстрастному и безжалостному времени судить о том, какой из двух путей лучше и надежней.
Тернисты и неисповедимы пути эволюции, но конечная цель непрерывного биологического прогресса одна — разум. Другое дело, какие непредвиденные препятствия и нечаянные зигзаги подстерегают жизнь на долгом пути эволюции и сколько лишних десятков, а то и сотен миллионов лет потребуется на их преодоление.
Скажите, что бы произошло, если б на Земле не существовало материковой суши? Представьте: сплошной океан — колыбель жизни, и ни единого клочка земли. Означает ли это, что навсегда была бы потеряна возможность возникновения разумных форм жизни? Ничуть!
Однако на Земле это происходило несколько иначе. Перешагнем через несколько десятков миллионов лет, которые миновали с тех пор, как великое оледенение и великое поднятие суши девонского периода заставило кистеперых рыб во избежание гибели покинуть пересыхающие водоемы и стать наземными обитателями.
Эволюция шла своим чередом. На земле развивались новые разновидности животных. От кистеперых рыб, переселившихся на сушу, произошли земноводные и рептилии, которые в скором времени сделались полновластными хозяевами материковых лесов и болот. Отдельные виды приспособились к жизни в морях и озерах. Еще далеко было до эры пресмыкающихся, когда на землю обрушилась новая катастрофа — оледенение пермского периода, — страшное, ни с чем не сравнимое бедствие для теплолюбивых, неприспособленных к суровым условиям земноводных и пресмыкающихся. Выживали единицы, но немногие давали жизнь многим.
В те далекие времена на просторах первозданных морей и океанов обитал своеобразный змееподобный ящер. Среди нормально сложенных собратьев он был просто уродцем, случайным мутантом, отклонением от общей линии развития какого-то вида. Для защиты и нападения природа наделила странное существо необычным свойством — способностью аккумулировать электрическую энергию. Явление в общем то заурядное — вспомните, к примеру, эффект электрического угря или электрического ската. Однако способность к аккумуляции энергии сыграла в судьбе электрического ящера ту же роль, что и наличие свободной пятипалой руки у обезьяны спустя двести пятьдесят миллионов лет.
Что явилось решающим в процессе превращения бессознательной и бессловесной обезьяны в разумное высокоразвитое существо? Труд. Активная, целесообразная деятельность, направленная на преобразование окружающего мира. Целенаправленно изменяя среду, человек изменяет самого себя. Однако, что за причина заставила когда-то обезьяну заняться трудом? Захотелось стать человеком? Нет, просто не было иного выхода.
Вспомните. Четыре ледниковых периода сменяли один другой. Ужасные, невиданные до тех пор похолодания. Наступление чудовищных ледников. Планета, чуть ли не наполовину скованная льдом. Повсеместное вымирание тысяч видов, миллионов подвидов, миллиардов особей. Что оставалось в данных условиях тщедушным жидконогим существам, именуемым обезьянами? Можно было погибнуть — и слабые вымирали десятками тысяч. Можно было отступить — и целые стада откочевывали поближе к экватору, где они живут и поныне в том же примитивном состоянии, что и миллион лет назад.
Но можно было еще бороться, сопротивляться нашествию льдов и морозов: строить жилища, шить одежду, жить сообща, поддерживая друг друга, разводить огонь, изготовлять орудия, приручать диких животных и выращивать культурные растения. И немногие избрали этот путь. Вот почему слабая обезьяна, единственным преимуществом которой были две свободные руки, вступила в единоборство с природой. Вот когда у животного возникла потребность преобразования. Вот откуда берет начало труд, превративший обезьяну в человека.