Валерий Демин – Ущелье Печального дракона (сборник) (страница 24)
Но Керн не хотел уступать.
— Пойдемте вдвоем, — предложил он.
— Зачем же рисковать обоим?
— Да все равно, вряд ли что произойдет, — стал уговаривать он. — Сходим вдвоем, но недалеко.
Мы сбросили рюкзаки, достали по фонарю и вступили в непроглядный мрак. Узкие лучики света беспомощно вязли в чернильной тьме. О действительных размерах пещеры можно было только догадываться по шаркающему эху шагов, которое изредка раздавалось высоко вверху под невидимыми сводами. Мы осторожно продвигались вдоль левой стены. Поначалу она, как и положено всякой нормальной стене, тянулась прямо — с полу вверх, затем стала наклоняться куда-то в глубину и наконец распалась на высокие уступы амфитеатра. Напрасно я принюхивался — никаких подозрительных запахов. Воздух был чистый, сухой и прохладный. Дышалось легко и свободно.
Чем дальше — тем беспокойнее шарил я по сторонам лучом фонарика. Уступы стены незаметно снижались и, сливаясь с горбатым полом, уводили в темноту, куда не доставал свет фонаря. В таком хаосе немудрено сбиться или потерять друг друга. Единственный ориентир — высокий треугольник неба в расщелине за спиной, похожий отсюда на гигантский зуб допотопного чудища.
Я вскарабкался на два первых уступа у самой стены и, вытянув руку вперед, посветил как можно дальше внутрь. Пустота. Ступени, точно обрубленные пласты в заброшенном забое, уводили вверх. Я пролез на четвереньках еще выше и продолжал ползти до тех пор, пока не уткнулся лбом в глухую стену. Вокруг — камень да песок. Оставалось выругаться и вернуться назад.
— Ничего, — успокоил меня Керн, — на лаз к тайнику это все равно не похоже.
— Тогда пошли дальше.
— Нет, — возразил он, — пора поворачивать.
Я возмутился:
— Разве вы не чувствуете, что никаких запахов нет.
— Газ и не должен пахнуть. А рисковать незачем.
Я махнул рукой и рванулся было вперед, но Керн решительно преградил мне путь и, как маленького, подтолкнул к выходу. Спустя полчаса, щурясь от непривычного света, мы выбрались на свежий воздух.
— Пока не стемнело, давайте-ка заглянем в малые пещеры, — предложил Керн.
Некоторое подобие тропы выводило к длинному карнизу, вдоль которого лепились кельи. Прямоугольные отверстия дверей были таковы, что в них едва мог протиснуться человек. Не раздумывая, Керн — и вслед за ним я — полезли в горловину ближайшей щели. Узкий коридор оканчивался просторным помещением, где свободно могли бы разместиться человек двадцать. Вдоль стен, как соты, мостились глубокие ниши. В углу — треснутый глиняный чан, остатки утвари и ворох прогнившей ветоши. Пухлый слой пыли под ногами да кучи затвердевшего птичьего помета красноречиво свидетельствовали, что люди давным-давно покинули эту бесприютную обитель.
Мы выбрались наружу и задержались на карнизе. Безжизненно-оловянная гладь озера преобразилась. Небо полыхало багровыми красками вечерней зари, и красные сполохи заката, как в зеркале, отражались в неподвижных водах, которые, подобно огненному морю расплавленной лавы на дне невиданного вулкана, распростерлись у наших ног. Льды, остроконечные шапки гор и снеговая пустыня, словно подсвеченные изнутри, тоже горели в пунцовых отблесках заходящего солнца. Мы как будто очутились в ином мире, куда перенесло нас по мановению сказочного джина — столь полной была иллюзия, воссозданная солнечной палитрой самого великого мастера — Природы. От воды нас отделяло с полкилометра.
— А озеро здорово обмелело, — заметил Керн. — Семьсот лет назад вода подступала почти к самой пещере.
— Семьсот лет назад, — повторил я, — если только верить нашему монаху, здесь зеленели высокие и буйные травы.
— Нет ничего страшней и коварней льдов, — задумчиво проговорил Керн. — Тупая, безжалостная сила. Недаром в мифах и преданиях древних народов воспоминания об ужасающих мировых катастрофах нередко связывались с наступлением лютой зимы и оледенения. Помните «Эдду»?
— Чего ж тут удивляться, — не слишком энергично отреагировал я, — в сказаниях народов Севера, естественно, самым большим и губительным злом должен выступать мороз или холод. А на Юге страшились жары и потопа.
— Это не совсем так и даже совсем не так, — оживился Керн. — Древние скандинавы в «Эдде» тоже связывали гибель мира с потопом. Однако вначале страшнейший мороз, от которого меркло солнце, сковывал землю ледяным панцирем, а уже затем испепеляющее пламя растапливало лед и превращало его в воды потопа. Вспомните прорицание вёльвы:
В иранской мифологии потопу также предшествует долгая и суровая зима: вспомните Йиму — авестийского Ноя. Даже в греческой мифологии можно обнаружить отголоски аналогичных представлений: когда титаны растерзали младенца Диониса, его разгневанный отец — Зевс замыслил коварную месть и, обернувшись чудовищным драконом, ниспослал на землю — вначале жаркий огонь, а вслед за тем — заснеженные воды потопа.
Я было уже совсем приготовился к новой декламации, но Керн больше ничего не сказал. Мы вернулись к брошенным вещам. Пока Керн разбирал рюкзаки и подготавливал нехитрый очажок для таблеток сухого спирта, я успел сбегать к озеру с котелками. На вкус вода оказалась отвратительной: горчила, отдавала ржавым железом и щипала язык. В жизни не видывал воды хуже. Керн, ни слова не говоря, взял котелки и приладил их над огнем между камнями. Когда поспел чай, мы, чинно усевшись друг против друга, принялись жадно, чашка за чашкой, поглощать обжигающий напиток.
Над озером быстро стемнело. Огонь издревле защищал человека от глухой отчужденности ночи. Леденящий душу мрак трусливо отступал перед трепетной силой пламени. Но когда потухал огонь, глаза человека устремлялись к звездам. Блуждающая луна сопутствовала влюбленным, а в звездах черпали вдохновение мыслители и мечтатели. Звезды делают человека свободным и сильным. Только благодаря звездам человек видит Космос и ощущает себя частью Вселенной. Суета и огни больших городов лишили людей великого единения со звездной бесконечностью…
Я лежал, закинув руки за голову, а сверху сквозь просветы в облаках ясными глазами ребенка глядели звезды, огромные и неправдоподобно близкие, как на картинах Ван Гога. Гармония Вселенной очищала, как очищает высокая поэзия или торжественные звуки симфонии. Мысли блуждали далеко.
Внезапно безмятежную тишину прорезал далекий тяжелый вздох, даже не вздох — а какой-то приглушенный горестный стон со всхлипыванием. Непонятно, откуда он доносился: то ли со стороны озера, отражаясь эхом в пещере, то ли со стороны пещеры, уносясь вдаль над озером. Звук был столь странным, раздражающе громким и неожиданным, что я вскочил с места.
— Спокойней, мой мальчик, — раздался из темноты насмешливый голос Керна, и этот иронический тон вернул меня в нормальное состояние.
— Что это было? — спросил я, усаживаясь на прежнее место.
— Да не бойтесь вы, — почти шепотом сказал Керн и вдруг добавил: — Теперь уж ему сюда не добраться.
— Кому? — не понял я.
Керн промолчал. Я встревожился:
— Так, кому, все-таки?
Вместо ответа он спросил:
— Вам никогда не приходилось читать о путешествии Сюань Цзана?
— Читал. Ну и что? — недоуменно промямлил я.
— Значит, вы помните, что в седьмом веке китайский буддист Сюань Цзан, совершая паломничество в Индию, случайно забрел на Памир?
— Припоминаю, — растерянно сказал я, совершенно не понимая, куда клонит Керн.
— А записки самого Сюань Цзана читали?
— Нет.
— Сохранилось описание путешествия китайского паломника. Совершенно фантастические записки. Взять, к примеру, описание памирского озера Лун-чи. Знаете, как переводится Лун-чи? Драконово озеро! По свидетельству китайского путешественника, в этом озере, расположенном в самом центре горной страны Памир, жил огромный дракон.
При этих словах над озером раздался уже не вздох, не стон, а настоящий рев — трубный и надрывный, как предсмертный зов раненого слона. Сердце у меня забилось, спина похолодела. Совершенно бессознательно я рванулся с места, подскочил к Керну и схватил его за руку, но тут же, устыдясь собственного малодушия, отпустил.
— Полно пугаться, — раздался над ухом спокойный голос Керна. — Я ведь сказал: ему сюда не добраться.
— Почему вы уверены? — очумело спросил я, не замечая нелепости такого вопроса.
— Почему?
— Да.
— Потому что его попросту здесь нет, — с издевкой констатировал Керн.
— А рёв?
— Вы что же, взаправду решили, что ревет дракон?
— Но вы сами это сказали, — сконфузился я, вконец сбитый с толку.
— Ничего подобного я не говорил, — рассмеялся Керн. — Просто к слову пришлось. Быстро вы однако поверили в этого дракона.
— Но ведь что-то ревело, — расстроенно сказал я.
— Думаю, это — тот самый газ, на который мы боялись наткнуться в пещере и который когда-то служил топливом для зороастрийского костра. До пещеры он, должно быть, больше не доходит — зато прорывается где-нибудь со дна озера. Вот и получается такой эффектный вопль.
— Тьфу ты, — в сердцах выругался я, — вот видите, как мало нужно, чтобы поверить в какую хочешь чертовщину. Если бы вы говорили о ведьмах, когда над озером заревело, я бы, пожалуй, еще подумал, что это ведьма, а завели бы разговор о циклопах — вообразил чего доброго, что тут циклопы. В непредвиденных ситуациях человек зачастую доверяется чувству и отказывается верить разуму. Ведь наперед знаешь, что нет на свете никаких драконов — а вон как напугался. Современному человеку, как и первобытному дикарю, присущ страх перед непонятным и необъяснимым, — закончил я свое оправдание.