Валерий Чхеидзе – Акушер (страница 2)
— Не понял, — медленно сказал Романов. — То есть кто-то вырезал плод?
— Аккуратно. Профессионально. Хирургический шов, а не дыра. И вот что странно: тело абсолютно чистое. Ни волос, ни потожировых следов, ни ДНК постороннего. Вообще ничего. Как будто его прокипятили в автоклаве.
Романов молчал. Перед его глазами стоял Штерн с его запонками и офшорными счетами — и этот образ вдруг показался невероятно далеким, почти нереальным. Сто сорок три миллиона, благотворительный фонд, краденые деньги — все это было понятно. Грязно, цинично, но понятно. А то, о чем говорил Грачев, не укладывалось ни в одну привычную схему.
— Почему ты звонишь мне? — спросил он наконец. — Топольск — это не наша подследственность.
— Звонил начальник топольского отдела. Они вскрыли, увидели шов и поняли, что это не бытовуха. Попросили помощи из области. Я хочу, чтобы ты взял это дело.
— Сергей Викторович, я не профайлер. Я работаю по экономике последние полгода.
— Ты работаешь по особо важным. Это — особо важное. — Грачев помолчал. — И еще кое-что. Я только что переговорил с их судмедэкспертом. Шов сделан викрилом. Слой за слоем, как в операционной. Идеальный косметический шов. Тот, кто это сделал, умеет оперировать. Причем на уровне ведущего хирурга перинатального центра. Понимаешь, что это значит?
Романов смотрел на огни встречных машин, на мокрый асфальт, на город, который жил своей обычной вечерней жизнью и не знал, что где-то в лесополосе Топольска лежит мертвая беременная женщина без плода внутри.
— Понимаю, — сказал он. — Это значит, что мы имеем дело с врачом.
— Именно. Поэтому ты мне и нужен. Ты умеешь разговаривать с людьми. И ты умеешь замечать то, что другие пропускают. — Грачев помолчал еще секунду и добавил тише: — У меня плохое предчувствие, Саша. Очень плохое.
Романов не ответил. Он снова достал телефон, открыл переписку с Леной. «Еду. Буду через сорок минут». Сообщение прочитано. Ответа нет.
Он набрал новое: «Прости. Срочное дело. Позвоню, как освобожусь».
Потом развернул машину и поехал обратно к управлению.
В кабинете его ждала папка, которую уже успел собрать дежурный: протокол осмотра места происшествия, фотографии, предварительное заключение судмедэксперта. Романов сел за стол, не снимая пальто, и открыл папку.
С фотографий на него смотрела молодая женщина. Светлые волосы разметались по земле. Глаза закрыты. На лице — никаких следов страха или боли, только странное, почти неестественное спокойствие.
Он перевернул снимок.
Следующий кадр. Крупный план. Живот. Поперечный шов, ровный, как линия на карте. Ни воспаления, ни отека, ни крови. Как будто операцию делали в стерильной операционной, а не в лесу.
И внутри — пусто.
Романов долго смотрел на фотографию. Потом закрыл папку и потянулся за телефоном.
— Лена, — сказал он, когда на том конце ответили. — Прости еще раз. Но, кажется, мне понадобится твоя помощь.
Глава 2
Утро встретило Романова серым светом, сочившимся сквозь жалюзи, и остывшим кофе на краю стола.
Он не помнил, в какой именно момент задремал. Кажется, около четырех утра, когда буквы в протоколе осмотра места происшествия начали расплываться перед глазами и складываться в бессмысленные цепочки. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, с затекшей шеей и неприятным привкусом во рту — тем самым, какой бывает после бессонной ночи в душном кабинете. На мониторе ноутбука все еще светилась открытая страница: фотография Светланы Земляковой, двадцати семи лет, сделанная за полгода до смерти. На этом снимке она еще не была беременна — просто молодая женщина с русыми волосами и немного растерянной улыбкой, какие часто бывают у людей, не привыкших позировать.
Теперь эта улыбка принадлежала уголовному делу.
Романов потер глаза, сделал глоток холодного кофе — тот отдавал горечью и металлом — и открыл сводку, которую час назад прислал топольский отдел. За ночь ребята отработали неплохо. Личность установлена. Муж опрошен. Первый круг контактов очерчен.
Он пробежал глазами по строчкам.
Землякова Светлана Игоревна, 1996 года рождения. Уроженка города Зареченск, в Топольск переехала четыре года назад после замужества. Образование среднее специальное — медицинский колледж, специальность «сестринское дело», но по профессии не работала последние два года: уволилась, когда забеременела в первый раз. Первая беременность закончилась выкидышем на раннем сроке — двенадцать недель. Вторая — нынешняя — двадцать одна неделя, на учете в женской консультации 2 города Топольска. Врач — акушер-гинеколог Ковальчук Елена Викторовна.
Муж — Земляков Дмитрий Олегович, 1989 года рождения, работает прорабом в строительной компании «ТопольскСтрой». Заявление о пропаже жены подал три дня назад, четырнадцатого ноября. По его словам, Светлана ушла в магазин около семи вечера и не вернулась. Телефон отключен. Сумка, документы, ключи — все осталось дома. Нашли ее только вчера — семнадцатого ноября, в пять сорок утра, когда местный егерь наткнулся на тело в лесополосе у восточной окраины Топольска.
Трое суток.
Трое суток между исчезновением и обнаружением тела. Трое суток, в течение которых кто-то держал беременную женщину неизвестно где, а потом выбросил в лесополосе — обнаженную, вымытую до стерильной чистоты, с идеальным хирургическим швом внизу живота и пустотой внутри.
Романов отодвинул кружку с кофе. Аппетит пропал окончательно.
Он пролистнул дальше — к результатам вскрытия. Топольский судмедэксперт, пожилой патологоанатом по фамилии Гущин, отработал дотошно, с деревенской обстоятельностью.
«...причина смерти: острая массивная кровопотеря вследствие повреждения маточных артерий. Характер повреждений соответствует хирургическому вмешательству типа кесарева сечения. Разрез выполнен по стандартной методике Пфанненштиля — поперечный надлобковый доступ длиной 14 сантиметров. Шов послойный: брюшина — кетгут непрерывный, апоневроз — викрил 2-0 отдельными узловыми швами, подкожная клетчатка — викрил 3-0, кожа — викрил 4-0 внутрикожный косметический шов. Техника исполнения безупречна, свидетельствует о высокой квалификации оперировавшего...»
Романов остановился. Перечитал последнюю фразу еще раз. «Безупречна». Патологоанатом, который за свою карьеру повидал сотни трупов со следами самых разных медицинских вмешательств — от пьяных кесаревых в районных больницах до аккуратных пластических операций, — написал слово «безупречна» в отношении шва, оставленного убийцей на теле жертвы.
Это о многом говорило.
Он читал дальше.
«...плод и плацента отсутствуют. Следы насильственных действий сексуального характера не обнаружены. Телесные повреждения, не связанные с хирургическим вмешательством, отсутствуют. Гематом в месте инъекций не выявлено, однако при микроскопическом исследовании тканей в области правой подключичной вены обнаружен точечный след, соответствующий пункции сосуда медицинской иглой калибра 18G. Предположительно — место катетеризации центральной вены...»
Вот оно. Первая зацепка.
Убийца не просто вырезал плод. Он катетеризировал жертву. Ставил центральный венозный катетер — процедура, которую не проводят в подворотне, для которой нужен навык, инструмент и понимание анатомии. Игла калибра 18G — это не шприц для внутримышечных инъекций, это серьезный доступ, какой ставят в реанимации или операционной.
Он читал дальше, уже не моргая.
«...в трахее и гортани — микроскопические повреждения слизистой, характерные для интубации эндотрахеальной трубкой. Повреждения прижизненные, без признаков воспаления, что указывает на краткий промежуток между интубацией и смертью...»
Интубация. Катетеризация центральной вены. Хирургический разрез по Пфанненштилю. Послойный шов викрилом.
Это был не просто врач. Это был врач, который работал в операционной. Который знал протокол анестезиологического пособия. Который понимал, как поддерживать жизнь пациента на операционном столе.
Романов отодвинул сводку и несколько минут сидел неподвижно, глядя в стену. За окном занимался хмурый ноябрьский день. В коридоре уже слышались шаги — сотрудники начинали подтягиваться к девяти. Где-то хлопнула дверь, зазвонил телефон.
Он подумал о том, что сказал Грачев вчера вечером: «У меня плохое предчувствие, Саша».
Теперь это предчувствие появилось и у него.
В десять утра он уже сидел в кабинете начальника топольского отдела — маленьком, прокуренном, с портретом президента на стене и допотопным кондиционером, который не работал со времен прошлого губернатора. Начальник, майор Круглов, оказался грузным мужчиной лет пятидесяти с лицом человека, который давно не спал и еще дольше не радовался жизни. Он говорил короткими рублеными фразами, будто отдавал команды.
— Дело — дрянь. У нас такого никогда не было. Топольск — город тихий. Убийства случаются, но бытовые: муж жену по пьяни, сосед соседа из-за земельного участка. Чтобы вот так, с больничным почерком... — Он покачал головой и закурил, не спрашивая разрешения. — Гущин, наш патологоанатом, сказал, что за сорок лет практики такого шва не видел. А он видел всякое.
— Где сейчас тело? — спросил Романов.
— У Гущина в морге. Ждет, когда заберете. Я распорядился — отдадим вам в область, у нас все равно нет условий для таких экспертиз. Но первичное вскрытие он сделал, протокол у тебя.