Валерий Чхеидзе – Акушер (страница 1)
Валерий Чхеидзе
Акушер
Глава
Глава 1
— Вы понимаете, что я вам не верю?
Александр Романов сидел напротив мужчины в дорогом костюме и смотрел на него без всякого выражения. Мужчина — Аркадий Борисович Штерн, сорок семь лет, учредитель благотворительного фонда «Свет надежды», фигурант номер один в деле о мошенничестве на сто сорок три миллиона рублей, — сидел напротив и старательно изображал оскорбленную невинность. Получалось у него скверно. За двенадцать лет службы Романов научился отличать искреннее возмущение от актерской игры, и сейчас перед ним был именно актер — плохой, провинциальный, переигрывающий на каждом слове.
— Александр Андреевич, — Штерн прижал руку к груди, демонстрируя запонку с изумрудом, — я готов сотрудничать со следствием в полном объеме. Я уже дал показания. Я объяснил, что все финансовые операции проводились через бухгалтерию, которую я лично не контролировал.
— Вот это я и имею в виду. — Романов открыл папку, лежащую перед ним на столе, но смотрел не в нее — он продолжал смотреть на Штерна, в переносицу, тем самым взглядом, от которого у фигурантов обычно начинали потеть ладони. — Вы не контролировали бухгалтерию. Вы не знали, куда уходят деньги. Вы не помните, кто подписывал платежные поручения. Вы не видели выписки по офшорным счетам. При этом именно вы являетесь учредителем фонда, именно ваша подпись стоит на сорока двух эпизодах, и именно на ваш личный счет ушло тридцать восемь миллионов из ста сорока трех. Как это работает, Аркадий Борисович? Вы мне объясните, потому что я, честно говоря, теряюсь в догадках.
Штерн открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Я требую адвоката.
— Вы требуете адвоката каждые пятнадцать минут. Это ваше право. Я не возражаю. — Романов пожал плечами и наконец опустил взгляд в папку. — Но пока адвокат едет через весь город в вечерних пробках, я хочу зачитать вам кое-что. Показания вашего бухгалтера. Ольга Дмитриевна Горелова, сорок три года, работает в фонде «Свет надежды» с момента основания. Знаете, что она говорит?
— Это оговор, — быстро сказал Штерн. — У нас с ней был конфликт.
— У вас со всеми был конфликт. С бухгалтером — конфликт. С исполнительным директором — конфликт. С родителями детей, которые не дождались обещанного лечения, — тоже конфликт. Странная закономерность, вам не кажется?
Штерн молчал. На лбу у него выступила испарина, несмотря на прохладу в кабинете. Отопление в здании следственного комитета работало через раз, и Романов давно привык работать в пальто, но сегодня он его снял — когда ведешь допрос, важно, чтобы фигурант видел твои руки, твои плечи, твою уверенность.
— Вот что говорит Ольга Дмитриевна. — Он провел пальцем по строке в протоколе. — «Все финансовые операции проводились по устному распоряжению Штерна А. Б. Платежные поручения я готовила лично, но решение о перечислении средств всегда принимал он. Копии платежек с его визой хранятся у меня дома, я готова их предоставить».
Штерн побледнел.
— Этого не может быть. Она врет.
— У нее есть копии. С вашей подписью. Хотите взглянуть? — Романов вытащил из папки несколько листов, развернул их веером по столу. — Вот. Двадцать третье марта. Семьсот тысяч рублей. Получатель — «СтройИнвестГрупп», фирма, зарегистрированная на Кипре, бенефициаром которой, по удивительному совпадению, являетесь вы. Вот пятое мая. Миллион двести. Получатель — «МедТехТрейд», та же кипрская юрисдикция, тот же бенефициар. Вот семнадцатое июля, двадцать девятое августа, третье октября. Узнаете свою подпись?
В комнате допроса повисла тишина. Тяжелая, вязкая, как болотная вода. Штерн смотрел на копии платежных поручений, и Романов почти физически ощущал, как рушится его защита — слой за слоем, как карточный домик под дуновением ветра.
— Это благотворительность, — хрипло сказал Штерн. — Я имел право распоряжаться средствами.
— Фонд — это не ваш личный кошелек. — Романов убрал копии обратно в папку и закрыл ее. Раздался сухой щелчок, похожий на звук захлопывающейся ловушки. — Деньги, которые вы украли, предназначались детям. Детям с онкологией, Аркадий Борисович. Тем, кто не мог ждать, пока вы купите себе очередной автомобиль или квартиру в центре Горчанска. Вы понимаете это? Понимаете, что украли у умирающих?
Штерн молчал. Его дорогой костюм теперь казался чужим — как будто он украл и его тоже. Пиджак висел мешковато, галстук съехал набок. Запонка с изумрудом тускло поблескивала в свете лампы, как насмешка.
— У меня есть жена, — тихо сказал он. — Дети.
— У тех, чьи деньги вы украли, тоже были родители. — Романов поднялся из-за стола. Допрос был окончен — он чувствовал это по той особой пустоте в воздухе, которая возникает, когда сопротивление сломлено и дальше можно только оформлять признание. — Сейчас придет конвой, вас отведут в камеру. Адвоката можете дождаться там. И да, Аркадий Борисович... — Он остановился у двери и обернулся. — Когда будете давать показания, постарайтесь обойтись без «я не контролировал» и «я не знал». Судьи этого не любят. Особенно когда в деле фигурируют умирающие дети.
Он вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и несколько секунд стоял неподвижно, прислонившись спиной к холодной стене. Усталость накатила волной — та самая, которую он сдерживал весь допрос, весь день, всю эту бесконечную неделю. Дело фонда было почти закрыто. Оставались формальности, передача материалов в суд, но основная работа была сделана.
Коридор был пуст. Тусклые лампы дневного света жужжали под потолком, где-то в конце крыла хлопнула дверь, и эхо прокатилось по бетонному полу, как запоздалый выстрел. Часы показывали без четверти восемь вечера.
Александр достал телефон. Пять пропущенных от Лены — он перевел звук на беззвучный перед допросом и забыл включить обратно. И одно сообщение, короткое, отправленное час назад: «Ты сегодня будешь дома или мне перестать задавать этот вопрос?»
Он хмыкнул. Лена умела резать правду-матку без скальпеля. Познакомились два года назад, на конференции по криминалистике, куда она пришла как судебный психолог, а он — как практикующий следователь. Сначала спорили о методиках допроса. Потом пили кофе. Потом — еще кофе. Потом он поймал себя на том, что проверяет ее страницу в соцсетях по вечерам, как мальчишка.
Сейчас она, наверное, сидит в своей квартире на другом конце Горчанска и злится. Или не злится — Лена редко злилась по-настоящему. Скорее, разочарована. Это было хуже.
Он набрал ответ: «Закончил. Еду. Прости. Буду через сорок минут».
Телефон пиликнул, ушел в отправку. Романов спрятал его в карман и направился к выходу — мимо пустых кабинетов с погашенным светом, мимо стендов с ориентировками, которые не менялись месяцами, мимо турникета на проходной, где вечно скучающий сержант даже не поднял головы.
На улице было холодно. Ноябрь в Горчанской области всегда был таким — не зимним, а именно ноябрьским, с мокрым ветром, который задувал за шиворот и пах прелыми листьями, с лужами на асфальте и серым небом, низко нависшим над городом. Романов поднял воротник пальто и зашагал к парковке.
Машина завелась с третьего раза — старая «шкода», которую он все собирался поменять, но каждый раз откладывал. Он вырулил с территории управления, включил печку, поймал радио «Горчанск-FM» — передавали прогноз погоды. Завтра ожидался дождь, переходящий в мокрый снег. Температура — плюс два, ветер юго-западный, давление падает. Ничего нового.
Он почти доехал до поворота на проспект Мира, когда зазвонил телефон.
На экране высветилось: «Грачев».
Романов сбросил газ и прижался к обочине. Полковник Грачев не звонил по вечерам просто так. Если он набирал номер после семи, значит, случилось что-то, что не могло ждать до утра.
— Да, Сергей Викторович.
— Ты где? — Голос у Грачева был сухой, напряженный. Не тот тон, каким он обычно начинал разговор.
— На выезде из управления. Домой еду. А что?
— Разворачивайся.
Романов закрыл глаза. Досчитал до трех. Открыл.
— Что случилось?
— Труп в Топольске. Молодая женщина. Беременная. — Грачев сделал паузу, и в этой паузе Александр услышал то, что заставило его напрячься: замешательство. Полковник Грачев служил в органах тридцать лет, он видел расчлененку, видел маньяков, видел такое, что не показывают по телевизору. Он не замешивался. Но сейчас — замешался. — Ее нашли сегодня утром в лесополосе. Голая. Без единой царапины, кроме одного шрама внизу живота. Кесарево сечение. Плода внутри нет.
В машине стало тихо. Печка гудела, радио бормотало что-то о пробках на Топольском шоссе, но все это ушло на задний план — далеко, как звук из соседней комнаты.