Валерий Большаков – Спасти СССР. Реализация (5-я книга) (страница 9)
– Грубо работаете, ребята, – выдавил я.
– Зато эффективно! – хохотнул рыжий, щеря желтые зубы.
– Акцент чувствуется, – в моем тоне звучало непритворное равнодушие, я весь как будто заледенел, замертвел.
– А, это неважно, – отмахнулся визави. – Как говорят американские империалисты: «Время – деньги». Итак, мой юный друг… Ты пять минут назад расписался в получении денег за оказанные шпионские услуги правительству США. Вот, полюбуйся. – Он продемонстрировал мне неяркий, но четкий снимок «Поляроида», где растерянный Дюша ловил «опадающие» доллары.
Я тяжко вздохнул, бешено соображая, как быть и что делать.
– Не понимаю… – мне удалось изобразить скулеж. – Ничего не понимаю! Я будто во сне… Кошмарном! Кафка наяву… Какой шпионаж?! Что, вообще, происходит? ЦРУ… Господи! Я-то здесь причем?!
Резидент, склонив голову к плечу, снисходительно наблюдал за мной.
– Неплохо сыграно, – одобрил он. – Непрофессионально, но искренне! Прямо за душу берет. Объясню в двух словах, чтобы зря не мучился. Когда ты передавал сотруднице ЦРУ материалы по наркомафии, она смогла разглядеть лишь твое ухо. Однако форма ушной раковины индивидуальна, как отпечатки пальцев. Недавно удалось… э-э… раздобыть твое фото, сличить и… Бинго!
Я вздохнул еще тяжелее, странно успокаиваясь.
– А вы убеждены, что цэрэушница видела именно меня? – с нарочитой агрессивностью спросил я.
– Убежден, – обронил рыжий, хотя во взгляде его я уловил тень неуверенности. – Андрей! – жестко заговорил он, злясь на себя за секундную слабость. – Я хочу, чтобы ты понял – детские игры кончились, всё очень и очень по-взрослому! Разумеется, ты можешь пойти в КГБ и сделать чистосердечное признание. А что дальше? Подумай! Ведь все тогда узнают, что комсомолец Соколов не только передал «цэрэушникам» совсекретные данные насчет картелей колумбийских наркобаронов, но и предал коммунистов в Афганистане! Попросту сдал их диктатору Дауду! – Он поцокал языком, изображая укор. – Думаю, это особенно гнетуще подействует на восточных немцев, болгар и… и вообще на всех, небезразличных к коммунистическим идеям. Кстати, вон тот дядя напротив и еще один, во-он в той «Хонде» с дипломатическими номерами, снимают нас, запечатлевая на фото и видео, как ты общаешься с американским резидентом! – Рыжий расплылся в торжествующей ухмылке. – Позвольте представиться – Фред Вудрофф! Ну, что? Готов с повинной явиться в «Большой дом»? Хочется надеяться, что ты понимаешь, как твой визит скажется и на тебе, и на твоей семье, и на друзьях-товарищах!
«Надо же… – подумал я устало. – Главное, сама вербовка еще и не начиналась, а «объект разработки» уже в безвыходной ситуации…»
Вудрофф полез во внутренний карман куртки, и достал блокнот. Щелкнул ручкой и протянул мне.
– Пиши! – велел он.
– Что? – тупо спросил я.
– Очередное предсказание, – усмехнулся американец, и словно переключился на «доброго полицейского», заговорив с участием: – Да не расстраивайся ты так! Я бы вообще радовался на твоем месте. Вон, в Управлении по борьбе с наркотиками очень серьезно отнеслись к твоей писанине. И ты уже помог американскому народу! Представь только, сколько тонн кокаина минует разных Джонов и Кэти! И твои услуги будут оплачены очень… я подчеркиваю… очень щедро!
– Ты не на моем месте, – выцедил я. – И ничего я писать не собираюсь! У тебя в кармане наверняка крутится диктофон… Хотите, чтобы я с вами сотрудничал? О`кей! Я согласен. Тогда запоминай, или запиши – вот ручка! Восемнадцатого ноября в Гайане, в поселке Джонстаун, случится массовый суицид. Девятьсот тринадцать американцев, членов «Храма народов», включая двести семьдесят детей, совершат «революционный акт самоубийства» – выпьют виноградный напиток с цианидом по приказу Джима Джонса, основателя секты. А отдаст он свой приказ потому, что за день до того его люди убьют конгрессмена Лео Райана, вылетевшего в Гайану, чтобы расследовать, всё ли ладно с «Храмом народов»…
– Большое спасибо, – серьезно сказал Вудрофф. – Я немедленно передам эту информацию… кому положено. Мы тебе позвоним. Только давай сразу условимся о местах встречи!
– Ладно, – вытолкнул я непослушным языком.
– Тогда и ты запоминай, – усмехнулся резидент. – Место номер один – «Галёра», как здесь выражаются, нижний этаж. Место номер два – Летний сад. Место номер три – Московский вокзал. Когда позвоним, просто назовем номер условного места. Да, и пусть действует временной лаг – плюс день, плюс час. Понятно? Если мы при звонке говорим: встреча сегодня в два, то на самом деле встречаемся завтра в три.
– Всё?
– Всё! – Вудрофф раскинул руки по спинке скамьи, подставляя лицо негреющему солнцу.
Я поднялся и зашагал прочь, не оглядываясь. Мои ноги ступали, как заведенные, будто сами по себе. В голове звенела пустота, а в душе калился холод.
«Это конец», – подумал я.
Глава 4.
Шестьдесят первая годовщина Великого Октября минула для меня, как в тумане… Нет, как в дыму – даже, мерещилось, попахивало угаром. Наверное, чад от сожженных мостов нанесло…
Внешне я был подчеркнуто спокоен, а навалившаяся депрессия притворялась легкой меланхолией – мама, и та ничего не заметила… Вот только угнетала не обычная подавленность, что порой минусует настроение – я чувствовал себя полностью раздавленным.
Даже страх – омерзительно-слизкий, изматывающий страх – покинул меня, вытек из моей трясущейся, желеобразной тушки. И черное могильное отчаяние не задержалось – душа как будто опустела. Одно лишь усталое равнодушие закисало липкой мутью…
А подчас, как будто опамятовавшись, тягостно спохватясь, я впадал в болезненную суету, судорожно перебирая, как четки, всю цепочку давешних событий, прокручивая в сознании весь тот «ужастик» у Театральной площади – и сникал, понимая, что круг замкнут. Исхода нет.
Так отошли «ноябрьские». А в последний день каникул я проснулся, неожиданно ловя обрывки хорошего, влекущего сна – из тех, что тают на заре, оставляя по себе невесомое ощущение сбывшейся мечты, умильно-алогичной, но волнующей.
Нет, улыбка пока не выгибалась, уминая ямочки на моих щеках, а в зеркале по-прежнему маячило отражение мрачное и встрепанное, но хоть не пришлось брезгливо морщиться, глядя на безвольно распущенный рот – губы твердо сжимались, с холодной решимостью последнего шага…
«Юморим?» – кисло усмехнулся я.
Сегодня мне удалось с аппетитом позавтракать, а не бездумно глотать, что мама наложит в тарелку. Правда, сделать тот самый шаг я всё еще не был готов – и впрягся в математический воз. Потащил его по ухабам модуляров, по колеям эллиптических кривых над полем рациональных чисел…
* * *
Часам к трем я высвободился. Остывая от математического жара, пообедал наскоро, доев вчерашний фасолевый суп, и отправился «погулять». Подышать зябкой сыростью, подумать…
Уже вышедшего из парадного, меня передернуло – на голову я натянул ту самую лыжную шапочку, что запомнилась Синтии Фолк. Вот что мне стоило натянуть трикотажное изделие получше – и спрятать эти дурацкие уши?!
Шпион палится на мелочах. Да… Спалился уже…
Нахохлившись, я медленно брел вдоль проспекта. Выпавший снег подтаял, урывочно белея наметами и черня асфальт талой влагой. Формальное тепло – как в холодильнике – не грело, но и ветер не задувал. Лишь изредка взвеет стыдливо, словно не удержав порыва, и стихает, таясь в переулках и путаясь в голых ветвях.
Ленинград посмурнел. В полуденную пору, бывало, хмарь расходилась и небо весело голубело в прорехах клубистых туч, а нынче облачность угрюмо сплотилась, наливаясь свинцовой тяжестью, провисла, цепляя шпили и купола.
Я поежился. Сунул руки в карманы, да и побрел себе дальше.
«Они меня не завербовали, просто раскрыли, – волоклись пасмурные мысли. – Все эти доллары с подписями – ерунда, стандартный набор крючков для мелкой рыбешки, а я – улов крупный, рано меня подсекать… ЦРУ никогда и ни при каких обстоятельствах не поделится компроматом на лопоухого Дюшу, да еще с чекистами! Так что… Перед нашими я чист. Ну да, сболтнул про «Храм народов»… И что теперь? Всё равно же надо было подкинуть эту инфу американцам, пусть спасают своих… А КГБ ничего не узнает! Разве рыжий Вудрофф уступит свою добычу?»
Мои ноги незаметно вынесли меня к райкому. В его окнах кое-где горел свет – шестой час уже. Я оттягивал встречу с Чернобуркой, как тот трусоватый гражданин, что мается с больным зубом, но визит к стоматологу переносит на завтра, на послезавтра… «На потом».
Урча мотором, рядом со мной притормозила машина. Я обмер, но нет, это была не бежевая «Хонда», памятная мне, а блекло-синий «Москвич». Над его кургузым багажником колыхалась «удочка» длинной штыревой антенны, а за рулем сидел Минцев.
– Привет, Андрей. – Он с интересом глянул на меня. С интересом энтомолога, высмотревшего редкого мотылька. – Ты, случайно, не к Светлане?
– К ней, – признался я чистосердечно.
– Лучше составь компанию мне, – Георгий Викторович похлопал по сиденью справа. – Свете вредно волноваться… Да я и званием выше! – Он невесело усмехнулся.
Я, как робот, обошел малолитражку и плюхнулся на переднее сиденье. Боязни, тревоги, надежды – всё смешалось в моей бедной голове.