Валерий Большаков – Спасти СССР. Манифестация II (страница 64)
Проводив военных медиков глазами, водитель «Ситроена» снял очки и устало отер ладонью удивительно синие глаза. Вытащив из бардачка увесистую «уоки-токи», он заговорил на английском с явным выговором южных штатов:
– «Аладдин» вызывает «Дервиша». Прием…
Рация отозвалась почти сразу, ясно выдав сквозь шипенье помех:
– «Дервиш» на связи.
– Русские заселились.
– О`кей! Мы сейчас же сориентируем наших «друзей». Действуем по плану «А»!
«Химичка», чуя близость звонка, торопливо заполняла классный журнал, а Ира Клюева, вздыхая у доски, отчаянно барахталась, «плавая», вернее, «утопая» в теории химического строения.
– Ну-у… – затянула Елена Дмитриевна. – Я слушаю, Ирочка! Я внима-ательно слушаю…
Клюева, теребя фартучек, глядела на доску с несчастным видом приговоренной.
– Последовательную цепь хлорирования метана можно выразить… – забубнила она, отступив к стеклянному вытяжному шкафу. – Можно выразить схемой… – девушка неопределенно повела рукой, охватывая всю доску, исписанную структурными формулами. – Здесь, как видим… Э-э… Как мы видим… Происходит реакция последовательного замещения… э-э… замещения в метане атомов водорода атомами хлора…
Радостно залился звонок, и Клюева просветлела, словно Хома Брут, заслышавший третьих петухов. Сгинь, нечистая сила! Изыди, органическая химия!
– Ира, – твердым голосом сказала учительница, взглядывая на мнущуюся девушку, – вызову на следующем уроке! И не дай бог…
– Я всё выучу, Елена Дмитриевна! – пылко наобещала счастливая Клюева.
– Надеюсь! – дрогнула улыбкой «химичка», подхватывая журнал и стопку лабораторных работ. Гулко ступая по дощатому подиуму, она удалилась в подсобку, а десятый «а» радостно повалил вон, грохоча стульями и клацая замками портфелей по эмалированным раковинам.
– Тащ командир! – заорал Паштет, затягивая «змейку» папки. – А в клуб когда? Ирка уже плачет, до того соскучилась!
Он тут же вжал голову в плечи, заработав добродушный шлепок от Родиной, а я улыбнулся, торжественно провозглашая:
– Сегодня, товарищ комиссар! Собираемся после трех…
– А давайте в пять! – заныла Яся просительно. – А то у меня тренировка в полтретьего!
– И поесть же надо! – озаботился Пашка. – Я, когда голодный… У-у-у… Злой, как собака!
– Сама видела! – захихикала Тома, сияя зеленью глаз. – Идет Ирка на свидание, и косточку несет!
Девичье хихиканье переросло в веселый смех. В дверях меня обогнала Кузя. Прижалась, как бы нечаянно, не вписавшись в узость, и величаво удалилась по коридору, отворачиваясь и пряча довольную улыбку.
Глянув Наташе вслед, я отвел глаза от зовущего колыханья юбки, и сосредоточился на музейном стенде. Запахи краски давно выветрились, а стекло замуровало дух струганного дерева.
Двое растреп в пионерских галстуках сгибались, жадно рассматривая ржавый остов пулемета «Максим» и обтекаемые тельца мин, примявших бумажную «траву». А здорово получилось!
Юные Шишкины из восьмого класса талантливо выписали темный ельник, дорисовав косматые колючие лапы к приколоченным горбылям – очень естественно получилось. Задний план как будто вторгался в школьный коридор через третье измерение.
А вон, скрытые за медными сеточками, доносят озвучку войны маленькие динамики: глухо бухает далекая канонада, трещат пулеметные очереди…
Детские голоса легко заглушают суровый саундтрек, но вот, в кратком промежутке между дикими индейскими кличами, узнается вой пикирующего бомбардировщика, и октябренок, остриженный под полубокс, растерянно смолкает, озирается – и слышит басовый дуплет взорвавшихся авиабомб…
Первые дни стенд буквально облепляла мелкота, глазея восторженно и робко. Я гордился…
– Дюша!
Ко мне подбежала Мелкая, тревожно заглядываясь, перехватила мою улыбку – и воссияла.
– Дюш, скоро у Софи день рожденья! Она очень просила, чтобы я тебя позвала! Придешь?
– А как же! – расплылся я еще шире.
– Только она сказала, чтобы без подарков!
– Ну, ты же понимаешь… – притворно завздыхал я. – У меня так не получится!
– Понимаю! – выдохнула Тома, и залучилась еще пуще.
– Тут всё портит дурацкая примета! – поморщился я, осторожно свинчивая крышечку шестигранного солдатского пенальчика из черного бакелита. – Среди красноармейцев слух прошел, будто бы тот, кто заполнит бланк о себе, обязательно погибнет. Поэтому большая часть «смертных» медальонов пуста. Находились, конечно, люди поумнее, посильнее духом, не подверженные суевериям. Они знали, на что идут, и не хотели, чтобы их схоронили, как «неизвестных солдат». Да и их семьям помогли бы… Ну, этот пенал почти «новый», открывается легко, и он единственный такой. Остальные приходилось вскрывать по специальной методе… Совали медальон в тиски, надрезали ножовкой, сжимали – и тот распадался. Но, если бумаги налипали на стенки пенала, тогда… один держит лупу, а другой длинной, такой, иглой осторо-ожненько отделяет листочек… и пинце-етиком его…
– Потеешь, как в июле на солнце! – вырвалось у Пашки. Чернобурка глянула на него, и комиссар стушевался.
– А что там… внутри? – тихо спросила Лапкина.
– А внутри – свернутый трубочкой бланк и квитанция о сданном паспорте… За тридцать шесть лет вода разъела бумагу и почти стерла текст. Даже развернуть листок – проблема! Мы его тогда в кювету с природной водой – ни в коем случае не водопроводной, иначе хлорка «убьет» надписи! – и потихоньку раскручиваем. В худшем случае выдерживаем в десятипроцентном растворе глицерина, а уже затем ме-е-едленно расправляем, всё теми же иглами. Лепим на лист бумаги, чтобы высох, и закатываем в пленку…
Поисковики, окружившие длинный лабораторный стол, гордо переглядывались. Вероятно, именно сейчас, в клубе, они ощутили значимость своих весенних трудов.
«Раскопки по войне» – это вам не сбор макулатуры!
Я мельком оглядел стеллаж во всю стену, и до потолка. Думал, грубо выйдет, как на складе, но нет – отшлифовали, залакировали…
– Вот, тут сохранился листочек, исписанный красным карандашом. Мы разобрали едва треть букв, а потом… – я уложил серую книжку красноармейца под стекло, и включил ультрафиолетовую лампу. – В отраженном свете разобрали почти всё! А вот, если записывали обычным, графитным карандашом или черной тушью, лучше подойдут инфракрасные лучи…
– Конгениально! – послышался громкий голос, и Чернобурка радостно встрепенулась, оборачиваясь.
В дверях стоял чернявый и весьма подвижный мужчина, улыбавшийся с некоей задорной наглостью.
– Жора! – воскликнула завсектором. – Я думала, ты уже не заедешь!
– Светик, ну как же я тебя брошу! – заворковал чернявый. – Как оставлю на растерзание этому племени младому, незнакомому!
– Не-е… – серьезно протянул Резник. – Мы Светлану Витальевну не обидим!
Смех прорвался сквозь смущение и сдержанность, приводя к общему знаменателю своих и пришлых, хозяев клуба и гостей.
– Нет, кроме шуток! – поднял руки гость. – Вы тут заняты по-настоящему важным делом. Таким, что… Э-э… Забыл представиться! – он небрежно щелкнул каблуками и резко поклонился в щегольской манере белого офицерика: – Минцев, Георгий Викторович! Света много рассказывала о вас… Нет, правда! Кстати, я тут немного постоял, послушал… Опознали кого-нибудь?
– Ну, у нас тут не совсем опознание, – бегло улыбнулся я. – Но кое-что есть. На двоих красноармейцев. Одного точно «вычислили». Боец указал фамилию, имя и отчество, год рождения и звание, уроженство, военкомат призыва, данные о семье и группу крови, как тогда писали, «по Янскому». Вот… – в моей руке зашелестела распечатка: – «Терентий Елизарович Кастырин. Красноармеец. Родился в тысяча девятьсот восемнадцатом… РСФСР, Горьковская область, Тонкинский район, деревня Вахрамейки…» Мы уже связались с сыном Кастырина, Семеном Терентьевичем, и сообщили, где похоронен его отец…
Кто-то из девчонок тихонько всхлипнул, а Чернобурка сказала вполголоса:
– Может, и не ко времени… Я там тортик принесла.
– Как это тортик может быть не ко времени? – изумился Паштет, и лабораторию клуба снова заполнил смех, вытесняя скорбные тени.
Евгений Питовранов, для своих – Е Пэ, если и выглядел офицером разведки, то в ипостаси Джеймса Бонда. Безупречный костюм от лондонских портных, безупречные манеры… Холодный и цепкий взгляд аналитика. Этакий прицельный прищур…
Но вот Андропов воспринимал Е Пэ с вялой небрежностью, как младшего по службе, которому не повезло. Хотя голова у Питовранова работала. Недаром же он вызвал именно его…
«Вот именно, – со скрытым мальчишеским бахвальством подумал Ю Вэ. – Я – его!»
– Располагайся, Женя! – усадив гостя за небольшой столик, председатель КГБ задернул коричневую штору, и пристроился сам. – Чай? Кофе?
– Дело! – хохотнул Евгений, расстегивая пиджак.
– Ну, что ж… – Юрий Владимирович осторожно откинулся на спинку кресла. – Хотел посоветоваться по одному вопросу, для зачина… Ты уже привык… м-м… к бытию «Сенатора»?