Валерий Большаков – Спасти СССР. Легализация (6-я книга) (страница 5)
– Горячо поддерживаю и одобряю! – оживился Александров, впервые намечая улыбку.
В кабинете зашумели, но в голосах звучало то приятное удивление, когда оправдываются тайные надежды.
– А после окончания строительства займемся, помимо исследований, другим важным делом – создадим центр подготовки персонала, – весомо добавил Юрий Владимирович. – И конструкторам будет полезно знать, как функционирует их детище, и сотрудникам АЭС помогут объяснения разработчиков.
– Согласен! – выпалил Легасов. – Обеими руками!
– А я тут подумал над первым экспериментом, – смущенно закряхтел Штейнберг. – Замер изменения реактивности при обезвоживании реактора! По теоретическим расчетам реактивность должна снижаться, то есть, при перегреве реактор самоглушился, как и требовалось по соображениям безопасности. Но вспомните аварию на ЛАЭС четыре года назад! И тогда модель несколько пересмотрели, теперь она показывала, что в начале обезвоживания паровой коэффициент роста реактивности сначала слегка возрастает, а затем снижается. Вот и поставим эксперимент с практической проверкой этого утверждения!
– Согласен, – величественно кивнул Александров.
– Еще один момент, который достаточно легко внести, – подал голос Копчинский. – Это включение в защиту укороченных стержней УСП, которые выдвигаются снизу. Самое странное в том, что это делалось на всех АЭС с РБМК-1000, в порядке рацпредложения, но почему-то так и не попало в проект! Кстати, на ЧАЭС-4 такую «рацуху» тоже внесли, но пока не успели согласовать в министерстве…
– А меня очень заинтересовал «концевой эффект»… – медленно заговорил Доллежаль, листая полупрозрачные страницы. – Если верить письму этого вашего источника, его заметят года через три. Но, если у нас будет свой реактор, мы с этим эффектом разберемся раньше…
– Источник утверждает, – сказал Александров со слабой улыбкой, – что экспериментальные проверки – сброс ограниченного числа стержней на свежезагруженном реакторе – показали, что эффект невелик.
– Да! – согласился Николай Антонович. – Но, тем не менее, почему бы не увеличить длину графитового вытеснителя так, чтобы при полностью поднятом стержне нижний конец вытеснителя находился у нижнего края активной зоны? Что интересно, именно такая конструкция и была изначально на первых блоках! Но потом мы вытеснители укоротили, чтобы уменьшить длину канала – из логических соображений об изменении реактивности при замене воды графитом…
– Неважно, что эффект маленький, – увесисто сказал Андропов. – Партия и правительство хотят, чтобы вы его совсем исключили, товарищи академики! И еще на одном моменте остановлюсь, на организационном. Перевод АЭС из военного подчинения в гражданское смягчает требования к качеству, что для атомных вопросов опасно. Сравните репутацию ОТК с военной приемкой! Значит, надо создать сильный контролирующий орган по атомной энергетике, не зависящий от хозяйственников, зато имеющий полномочия вплоть до остановки АЭС при выявлении нарушений.
– Согласен, – обронил Легасов, будто копируя Александрова.
– Да, – блеснул очками Юрий Владимирович. – Если в каждую смену на АЭС добавить контролера с правом отстранять от работы за малейшее нарушение инструкций и регламентов, то нарушать их станут значительно реже. И почему бы этому органу не заняться заодно аттестацией сотрудников АЭС? А то сколько возникает ситуаций, когда хорошему человечку, с которым давно вместе, прощают незнание или непонимание каких-либо вопросов… – Облокотившись на стол, он сплел пальцы. – У меня всё, товарищи. Работаем!
– Согласен! – рассмеялся Штейнберг, словно расставаясь с будущими страхами.
…А лучезарный воздух за окном уводил, затягивал взгляд в небесную лазурь, распахивал московские просторы до самых, до горизонтов, туманящихся теплой, влажной дымкой. Весна…
Паштет выглядел абсолютно несчастным. Мало того, что с дифференциальными уравнениями проблемы, так еще «злой Дюх» не пускает на перемену. А перемена-то большая! Обеденный перерыв как бы!
Правда, Армен с Ирочкой тоже задержались. И Алёна, и Кузя.
Наташа, дождавшись, пока я поверну к ней голову, гибко встала и продефилировала к окну – форточку отворить. А то душно.
Я задумчиво проводил девушку взглядом. Дразнящее колыхание юбки тоже описывается диффурами…
Улыбнувшись как можно более коварно и зловеще, я терпеливо сказал:
– Ничего сложного в диффурах нет, просто нужно понимать, к какому виду они относятся, и как их преобразовать…
– Просто… – тоскливо выдавил Пашка. – Тебе-то, может, и просто… А я есть хочу!
– Обойдешься! – отрезал я сурово. – Ты где раньше был? Чем думал? Опять же всё запустил! А до экзаменов, между прочим, два месяца осталось. До выпускных, товарищ комиссар!
– Да понимаю я… – заныл неуспевающий.
– Понимает он… Тут же всё написано и разжевано! Вот обыкновенное дифференциальное уравнение, вообще простейшее, первого порядка. Просто проинтегрируй его правую часть, и всё!
– Да эти я умею…
– Ну, хоть что-то… Тогда вот, с разделяющимися переменными. Смотри. Сначала переписываем производную, приводим ее в более привычный вид… Затем разделяем переменные – вот, в одной части собираем «иксы», а в другой – «игреки». Теперь осталось проинтегрировать обе части – и готово! Понял?
– Понял, понял! – истово закивал Паштет, и в глазах его разгорелся голодный блеск.
– Ну, раз понял, решай следующий пример! – жестоко ухмыльнулся я, и одноклассник, друг и наперсник юных забав, едва не застонал в голос. Зато до звонка, печально известившего об окончании большой перемены, успел расколоть парочку уравнений…
– Вышмат! – прошипел Паха, почти бранясь. – Терпеть ее не могу!
– Математика, Паш, не учит считать, – выговорил я назидательно, – она развивает мышление. А высшая математика – тем более.
– Развивайся, Паха, – почти серьезно сказал Сёма, переступая порог класса. – Эволюционируй! Произойдешь – человеком станешь! – Сытый и довольный, он демонстративно погладил себя по животу. – Хомо сапиенсом!
– Станешь тут… – буркнул Пашка и желчно изрёк, косясь в мою сторону: – Вымру скоро!
– Я вот те вымру! – грозно прикрикнула Ира Родина, и сунула жертве вышмата пару пирожков в замасленной бумаге. – На! Ешь быстрее, а то Эриковна идет уже…
– Ум-мгу! – благодарно промычал Паштет, впиваясь в поджаристый бочок хлебобулочного изделия.
– Вот так Евы в палеолите и приручали диких Адамов… – торжественно, хотя и чуток меланхолично прокомментировал Резник.
– Щас получишь! – наобещала Ира, притворно осерчав.
– …Методы их дрессировки включали как пряники для прикармливания, так и кнуты для укрощения строптивых особей…
Тут в класс, суетясь да хлопоча, вошла Зиночка, и Сёма прекратил дозволенные речи.
* * *
У Томы было всего четыре урока, и мне не пришлось ее провожать. Обычно это огорчало, но ныне – радовало.
Ни кучерявый, ни чернявый не омрачили вчера мои горизонты, вот только кто этих соглядатаев знает? Может, рявкнуло на них непосредственное или вышестоящее, вот и перестали халтурить. И организовали слежку, «как учили»? А привести «мышку-наружку» к Томиному подъезду… Вчуже страшно.
Впрочем, и сказать, что я был одиночеством томим, тоже нельзя. Акчурина с Кузенковой по-прежнему опекали меня: Яся – чистосердечно, Кузя – не без задней мысли, но обе даже полусловом не поминали Афанасьеву, уберегая бедненького Дюшу от амурных страданий.
Девчонки просто вертелись рядом – болтали вперебой, умильно подлащивались или даже ссорились, лишь бы я их мирил… А уж кто кого провожал, не сразу и разберешь.
Но сегодня моим ангелицам-хранительницам не повезло – у школьного крыльца пласталась черная «Волга», а за рулем восседал дядя Вадим.
Яся с Наташей сразу узнали его и насторожились, поглядывали на третьего секретаря райкома с подозрением и недоверием. Да я и сам напрягся, моментально связав нежданное прибытие дяди со столь же странным и непонятным убытием племянницы.
– Садись, Андрей! – громко сказал товарищ Афанасьев, выглядывая в окно. – Дело есть.
Я послал улыбку девчонкам, кое-как сочетая успокоение с уверенностью, и сунулся в машину. Молча пожал протянутую руку.
«Волжанка» тронулась, потихоньку набирая скорость, а я спросил небрежно:
– Как там ваши «москвичи»?
– Расстроили они меня, – бурчливо ответил Вадим Антонович. – Вот, честное слово, расстроили! Чего было срываться? Нет, я понимаю – повышение, Москва! Но Томку-то с собой – зачем? Главное, под конец года, накануне выпускных… Доучилась бы здесь! М-да… Каюсь, Андрей, сначала я тебя хаял. А потом… – морщась, он шлепнул ладонями по оплетке руля. – Уверен – это Люба всё! Ну, вот натура такая – то ли малодушная, то ли… Не знаю… Напугалась твоего возвышения. Я так думаю! – отняв одну руку от баранки, водитель скопировал жест Мимино. – Не веришь? Да, бывают и такие женщины! Кстати, Томка – копия мамы, ей тоже комфортно, когда живешь не хуже других, но и не лучше, а как все.
– Да, есть в ней такое… – протянул я. – Были моменты.
– Ага. Агаганьки… – дядя Вадим притормозил, и свернул в тихий переулок. «Волга» замерла, урча на малых оборотах. – Вчера ко мне Минцев заходил… – рассеянно поглядывая кругом, он поинтересовался, как бы невзначай: – Георгий Викторович, кажется, полковник?