Валерий Большаков – Смотрящие (страница 43)
Вот такой развесёлый калейдоскоп.
Это была для него ещё одна бомба, только взорвалась она внутри, в душе. Мигель даже лицом переменился.
«Росита» не сразу догадалась, что с ним происходит, а когда поняла, глянула сочувственно: жизненный цикл замкнулся.
Поколебавшись, она всё-таки приблизилась к Сенизо, и положила ладонь на его сильное плечо.
— Прошлое тебя никогда не отпустит, Миша… — тихо заговорила Марина. — Но в итоге ты получил даже больше того, о чём мог мечтать в юности: своё государство и свой народ, который признал тебя лидером!
Мигель отёр лицо, словно придя с мороза в тепло, и мягко улыбнулся:
— Ты права… И я же ещё Юльке не звонил!
Нотебургская гостиница «Три ястреба» издавна славилась своей ресторацией — повара тут были сущими мастерами, да и бочки с «Нотебургским светлым» привозили прямо с пивоварни.
Однако постояльцев влекла и другая услуга — хозяин заведения держал особые комнаты для тайных встреч, гарантируя, что ни одно сказанное в них слово не покинет толстых стен. Вот и сейчас в угловой башенке принимали высоких гостей…
Из панорамных окон со свинцовыми переплётами, застекленными мелкой раскладкой, открывался дивный вид на старинную шведскую фортецию, крепко сидящую на острове посреди Нейовы, а в обшитых потемневшим деревом простенках висели бело-синие глянцевые блюда с видами городов Ганзы.
По круглому дубовому столу вольно развернулась карта Балтики, сбоку скромно приткнулись кружки с пивом, да вяленые креветки. Несколько свеч, отекавших воском в бронзовом канделябре, испускали слабый оранжевый свет, отгоняя мрак в тёмные углы.
Тысяцкий Селифонтов молчал долго, словно испытывая терпение. Потом крякнул и проговорил глухо, не поднимая глаз:
— Ну цто, Велимир Лукич… Появилась-таки у наших границ новая силища!
Борецкий усмехнулся одними губами:
— Силы у границы мы и раньше видали. Швед, ливонец, немец… Всех знаем.
— Эта — незнаемая, — засопел Селифонтов. Помолчав, будто подбирая слова, заговорил снова: — Был я днями в Виборге. Возле башни Святого Олафа…
Борецкий поднял бровь:
— А-а… Когда флаг поднимали?
— Когда поднимали, — степенно кивнул тысяцкий. — Бело-синий. Инкерийский. Народ ревел так, цто камень дрожал! И чёрные там были. Только никто никого не резал. Никто не орал про кровь и про месть. Просто… радовались.
— Это редкость, — признал Борецкий. — Обычно такие народы, не имевшие своей державы, наперво выжигают дотла прошлое.
— Вот именно, — веско молвил Селифонтов и впервые посмотрел Посаднику прямо в глаза. — А эти — нет. Даже Ландскрону не стали переименовывать! И Нотебург с Виборгом оставили как есть. Шведских поселенцев не выгнали… Вот ведь до цего! Оба языка: свой и русский, в законе закрепили — и не дрогнули. А ведь могли и нас, посадских, в захватчики записать! — Он провёл ладонью по столу, будто стирая невидимую пыль. — У меня тогда цувство было… цто их государство не вчера родилось.
Цто оно стояло где-то в тени веками, а теперь просто взяло, да и вышло на свет!
Борецкий помолчал. Потом сказал задумчиво:
— Ты знаешь, Данила Святополкович… А ведь и у нас было нечто похожее.
— Рюрик? — прищурился Селифонтов.
— Он самый. Безродный варяг, чужак! Черномазый, как тогда писали. А стал князем Земли Новгородской!
— Угу… — насупился Данила. — Стало быть, у инкери появился свой Рюрик… А, знаешь, цто самое пугающее?
— Догадываюсь, — невесело хмыкнул Борецкий. — Он не играет в революцию.
— Во-во! Где крикливые демагоги? Где брехливые болтуны? А нету! Народные комиссары — все спецы. Та же Иверень… Она же врач от Бога! Самый настоящий — сто́ящий! — нарком здравоохранения. Или Коста этот… как его… Вальдес! И тоже не кто-нибудь — председатель ВЧК. Нашей Госпо́де у них бы поучиться… — Он вдруг понизил голос, навалившись на массивную столешницу: — А ещё… была там женщина.
— Какая женщина? — насторожился Борецкий.
— Вот, не понял, цто за имя у неё… Сенизо то Роситой звал её, то Мариной. А звание ейное — полковник… — Селифонтов напряг память. — Полковник госбезопасности. Я не знаю, цто это за приказ такой, но… — он осёкся, подбирая слова. — Но я перед ней страх цувствовал! Настоящий.
— Ты сам видел её? — медленно спросил Посадник.
— Да она рядом со мной сидела! На испытаниях «Молота Громовержца». Видел! И понял сразу: она не отсюда. И Сенизо — нездешний… Только никакой он не латинос, а вот Росита точно из таковских! У неё креольские церты лица, волосы — цёрные как вороново крыло и кожа смугловатая. А вот русский язык… как у Сенизо. Странный. Не московитский, но и не новгородский. Такой… будто бы русский целовек, только вырос где-то оцень далеко. Но при сём остался русским. И сила, сила за ним!
Посадник медленно кивнул.
— Значит, будем договариваться.
За окном снова завыл норд-вест. Свечи на столе затрещали.
А за окном, над башней бывшей шведской крепости, полоскался на ветру белый флаг с синим серпом и молотом.
Ветер за окнами завывал тише, и было слышно, как глухо гудит вечерний Нотебург. Мешкали те смутные часы между вечером и ночью, когда спать еще рано, а работать уже невмочь.
Половой во всём белом, незаметный, как тень, принёс блюдо с жареной корюшкой и свежего пива, запалил пяток свечей в канделябре и бесшумно удалился. Школа!
Раскрасневшийся Селифонтов, благодушествуя, отхлебнул из большущей кружки, вытер с губ пену, затем закинул в рот пару хрустящих рыбок.
— М-да-а… Хорошо! Но есть ещё один вопрос, Велимир Лукич.
Моонзунд. Зачем он ему?
Посадник не ответил сразу. Пригубив пиво, он медленно достал из кожаной папки сложенный лист, развернул, положил на стол, но не подвинул, а будто оставил между собой и Данилой невидимую границу.
— Я тоже этим задавался, — спокойно сказал Борецкий. — И велел Приказу Тайных дел покопаться… не в Сенизо даже. В его жене.
Селифонтов чуть приподнял бровь:
— В Нати Иверень?
— Именно, — кивнул Посадник. — Кто она, кем была, пока Сенизо не встретила? — Он постучал пальцем по листу. — Знаешь, что мне сегодня утром доложили? Никакая Нати не принцесса, у инкери вообще нет родовой знати. И никогда не было. Даже нойды — не каста, а… М-м… Ну, орден, если угодно. Принимают только после серьёзных испытаний. Обычно своих, но иногда — чужаков.
— Как Сенизо, — негромко молвил Данила.
— Именно. А принцессу Хольмгардскую придумали мы, посадские! Мягкий знак к её фамилии приделали мы же, да и звали по-нашенски — Наталей. Так привычнее. — Борецкий усмехнулся: — А по крови она, хоть и не дворянка, но зело знатная, из потомственных нойдов-врачевателей. Старого, очень старого рода. Её пращуры лечили ещё тогда, когда земли Ингрии были под Новгородом, задолго до нашествия шведов. — На миг задумавшись, Велимир продолжил: — И отец Нати, Маттеус, тоже врач. Его шведы начали прессовать за «смуту». Он объяснил… — Посадник посмотрел в глаза Селифонтову. — … Почему чёрные женщины в Приграничье вдруг начинают рожать белых детей.
Данила медленно выдохнул:
— За такое там запросто отправляют на виселицу!
— Именно, — подтвердил Борецкий. — Его гнобили, ему угрожали, он и ушёл к нам, в Посад. Женился на казачке, Тасе Абрамовой, из Войска Сибирского, тоже ведунье. А дочь… — он кивнул. — Да, родилась и училась у нас. В гимназии и в университете. Потом вернулась в Ландскрону. Микконен её к себе пристроил. А вот прадеда Нати, — Борецкий понизил голос, — за разговоры сослали на Эзель. Там он и умер, там и похоронен.
Селифонтов задрал брови:
— Эзель? А, Сааремаа… Унылый край камней и болот.
— Моонзунд. Там везде так. И когда шёл торг, Нати сказала простую вещь: «Это наши исконные земли! Там могила моего прадеда». Ну, вроде бы железный аргумент. Исторический. Человечий. — Борецкий слегка улыбнулся, как человек, который уложил ещё один кусочек мозаики. — А на самом деле она мужу подыграла! Агентура донесла: Сенизо планирует строить на Эзеле… «атомный котёл».
Селифонтов настороженно уточнил:
— Не бомбу?
— Нет, — Посадник покачал головой. — Что-то иное. То, что не взрывается, а тлеет. Медленно. Годами. Десятилетиями. — Он посмотрел на карту Балтики. — Если я правильно понимаю… это небывалый доселе источник энергии. Такой, что хватает на всю жизнь. Но откуда у Сенизо столько знаний? Вот в чём вопрос!
Посадник аккуратно сложил лист и убрал обратно в папку.
— Я не думаю, что он всё это придумал сам или вычитал в книгах. И вряд ли его учили в наших университетах!
Селифонтов вспомнил Роситу. Её взгляд. Её голос. Как она беседовала с Мигелем о превращениях атомных ядер, словно о чём-то общеизвестном, обыденном. Сенизо лишь объяснял ей мелкие детали устройства своего ужасного творения. И тот странный, неуловимый русский говор…