Валерий Большаков – Смотрящие (страница 42)
Смуты настроению добавлял и вечерний багрец — солнце, почти не поднимавшееся над горизонтом, обессиленно закатывалось, обрывая неяркий свет.
День в «Дельте» равен ночи — двенадцать часов тьмы, двенадцать часов ясности. Правда, на Новой Земле солнце висит низко, даже в полдень поднимаясь над горизонтом градусов эдак на десять-двенадцать, а затем медленно-медленно опускается и заходит.
Огромный угловатый вездеход, набитый анжинерами, тоже заторопился, покидая будущий эпицентр, и начал спуск по широкой расселине, скрипя и скрежеща полупрозрачными или молочного цвета обломками. А тусклое яйцо бомбы, будто снесённое хтоническим чудовищем, по-прежнему угрюмо глыбилось над синеватыми скосами льда.
«Укконвасара». Молот Тора.
Марина оглянулась. Гусеницы коробчатого вездехода, похожего на «Харьковчанку», звонко лязгали, с визгом кроша леденьё, растирая в белую снежную пыль…
Командирский БТР остался в гордом одиночестве.
Рёв дизеля стихал, и на вершину увала начинало притекать здешнее безмолвие — истинная тишина, которую можно ощутить лишь в пустыне, и не важно, знойной или студёной.
Мигеля выдали энергичные шаги и скрип льдистой крошки.
— Миша, есть разговор, — развернулась к нему Исаева.
— Весь внимание! — широко улыбнулся Сенизо.
— Англичане с французами достают, как у вас шведы, — отзеркалила его улыбку Марина. — Они что придумали, идиоты — прямо в атмосфере транспозитируются! А от этого сразу тайфун! Так, главное, куда они перемещаются — к вам, в «Дельту»! Хотят, видимо, базу тут заиметь. Хотели, вернее. Их астроплану — «Гермес» называется — очень не повезло. По всей видимости, он столкнулся с обломком Кольца — и совершил аварийную посадку на Крайнем Севере Швеции, в Нурланде. Места там пустынные, у самой кромки ледника, но тамошний народец бледнолицых пришельцев не потерпел — повесили англо-французов, как «инкерийских шпионов». А вот астроплан остался. На снимках с беспилотника видно, что «Гермес» почти весь затонул в болоте. Координаты известны. Миша, надо бы астроплан… того… выудить и спрятать где-нибудь у тебя. Сопредельные технологии не должны достаться шведам!
Сенизо посерьёзнел, с шорохом провел ладонью по трехдневной щетине.
— Та-ак… Ну, тут только дирижаблем… Ночью подлететь, зацепить — и на внешней подвеске! Та-ак… А весу в нем сколько?
— В астроплане? Не меньше двадцати тонн, но не больше тридцати.
— А, ну это ерунда! — успокоенно затянул Мигель. — Наш цеппелин сто двадцать тонн поднимет! Сделаем, Марин, перетащим подарочек, хе-хе…
Заметив приближавшегося Селифонтова, Марина заговорщицки подмигнула Сенизо — и требовательно сказала, капризно притопнув сапожком:
— Я напросилась на испытания не для того, чтобы поприсутствовать. Так что не надо меня отвозить к лагерю! Я хочу всё видеть — вместе с вами! А «ложиться мордой в снег»… Извините, не желаю!
Мигель весело захохотал, вспоминая давешние ЦУ.
«Командный» БТР окажется ближе всего к эпицентру, и под его хлипкой бронёй засядут Сенизо, Селифонтов и Микконен — у них, троих, имелись специальные шлемы с визирами, чтобы глаза не сжечь. Остальную публику, в ранге приказных да окольничих, Мигель загнал в окопы, отрытые в плотном фирне, велел спрятать морды в снег и лежать тихо.
— Ладно! — подмигнул он. — Поищу четвёртый шлем. Может, и найду, хе-хе… По машинам!
Первым в люке командирского БТР скрылся маленький, юркий Микконен, похожий на доктора Айболита в унтах и парке. За ним разлаписто полез Селифонтов, а Марина заняла своё место последней.
«И чем я хуже посадского тысяцкого или первого зама Наркомздрава Ингерманландии?» — фыркнула Исаева, косясь на соседей по бэтээру.
Двигатель взревел, засвистел турбонаддувом, и вездеход тронулся.
Марина усмехнулась — ей ощутимо полегчало, стоило съехать с ледяного увала и удалиться от бомбы. Впрочем, Сенизо не собирался далеко уезжать, он развернул БТР на полдороги к лагерю. Рёв двигателя опал до мерного клокотанья.
— Получите! — крякнул Мигель, протягивая Исаевой запасной шлем. А потом хулигански улыбнулся и сказал: — Ну, тогда я сейчас устрою такое, «Росита», что тебе точно не будет мучительно больно за бесцельно прожитые годы!
Ключик магнето для зарядки суперконденсаторов запала он повернул сам, но когда зелёная лампочка перестала мигать, а жужжание ЗУ перешло в свист и смолкло, быстро сказал Марине:
— А теперь жми на эту кнопку — и у нас есть тридцать секунд!
Исаева решительно вдавила красную пипочку.
— Шлемы надеть! Живо!
Марина мигом нахлобучила «горшок», мимолётно огорчаясь — визиры с напылением, а за ветровыми стеклами темнеет… И что она увидит тогда?
Свет в кабине погас, лишь слабенькие индикаторы выделяли стрелки на циферблатах. Глухо донёсся отдалённый вой сирены, и губы Исаевой дрогнули — посадские, небось, дисциплинированно уткнулись в зернистый фирн…
— Пять… Четыре… — сдавленным голосом повёл отсчёт Сенизо. — Три… Два… Один. Пуск!
Марина затаила дыхание. Как будто ничего не произошло…
И в тот же миг ослепительная ярко-фиолетовая вспышка заполнила всё небо. Мертвенной синевой дрожал лёд на море, голубым ясным пламенем отливали великанские айсберги, сизым накалом просияли редкие облака.
На счёт три сильно вздрогнула земля — тяжёлый БТР закачался на мощных рессорах — а секунд через двадцать накатил мутный вал мелкого леденья, снежной крупки и горячих брызг, ударил с чудовищным грохотом, да с оттяжечкой, гулко колотя по броне. Но никто из четвёрки даже внимания не обратил на качку и валкое шатание бэтээра — все глядели на стремительно таявший увал.
За единое мгновенье вершина ледового шихана обратилась в перегретый до нескольких тысяч градусов водяной пар, и тот столбом рванул вверх, извергшись выше поспешно разбегавшихся облаков. В какой-то момент радиоактивная туча, вытянувшаяся по светящейся бело-фиолетовым пламенем вертикали, реально стала похожа на исполинскую фигуру старика-громовержца Укко в длинной сутане и капюшоне, как его изображают в сказаниях.
Доктор Ильмар Микконен просто застыл от ужаса. Тысяцкий Селифонтов, пошевеливая губами, истово крестился двумя пальцами, а Сенизо хрипло выдохнул:
— Удалось!
Ветер унёс тучу на восток — она бешено клубилась, окропляя тундру активным дождём, но адский жар рассеивался, и вот уже капли застывали, обращаясь в снежинки.
— Невероятная, просто невероятная мощь! — бормотал тысяцкий, толстыми мосластыми пальцами нервно теребя бородку с кудрецом.
— Как бы да, — поддакивал впечатлённый Микконен.
Задумчивый Сенизо молча вёл БТР, изредка посматривая в зеркальце, словно ловя взгляд Исаевой.
— Странно… — нахмурился Селифонтов, приникая к окошку. Всю дорогу до лагеря их преследовал белый полярный зверёк: то бежит рядом с броневиком, то прячется за камень — и снова выглядывает из-за поворота. — Странно. Песцы обычно пугливые, а этот…
— А этого, — торжественно произнёс Микконен, — прислали Духи Севера, чей покой мы нарушили! Хотят убедиться, что мы, наконец-то, ушли…
Тысяцкий не стал спорить, но зверёк действительно повернул назад, стоило им приблизиться к лагерю.
А там, среди съехавшихся вездеходов, было шумно и весело. Тарахтел генератор, заставляя мерцать десяток лампочек, болтавшихся на обвисших проводах, а военные, анжинеры, посадские бояре и приказные[1]галдели вразнобой, хлестали игристое из горлышка и радовались скорой победе над шведами.
— Всех в море! — бушевал кто-то.
— На ледник в рядок высадим! Голыми задницами, хо-хо!
— Всё им припомним, иродам!
Мигель принимал поздравления, шутливо отмахиваясь от славословий, хотя в текущий момент его волновала судьба не человечества и даже не народа, а всего лишь одной женщины, любимой и милой Нати.
Дважды он пытался дозвониться до Ландскроны, но из-за взрыва радиорелейная связь нарушилась, и лишь часа через два «Семашка» сама набрала его номер. Счастливая и довольная, она сообщила, частя, что родила девочку, светлокожую и синеглазую, а окрестила дочь Инкой, то есть, «прародительницей, предтечей» на местном наречии.
Весть обрадовала Мигеля — и ошеломила.
Нет, ему было ведомо, что в инкерийской традиции мать называет девочку самостоятельно, мнение отца учитывается лишь при выборе имени для мальчика. Вовсе не в этом дело!
Просто память сразу, резко и грубо напомнила о брошенной им Инне, Юлькиной маме. Тоже ведь, Инка…
Голос Нати уже отзвенел, а Сенизо всё ещё чувствовал себя оглушённым, испытавшим настоящий шок, что подавил волю и словно завертел дьявольский калейдоскоп, пересыпая не стекляшки, а воспоминания, вехи житья-бытья.
Вот веха первая — в колхозе, на берегу реки. Всё происходило в точности, как в «Альфе» с Михой Гариным, только будущий Браилов не впечатлился робкими возражениями Инны о том, что «она не готова», а слегка поднажал, совсем чуть-чуть — и девушка сдалась. «Постельная сцена» в сарае случилась чуть позже…
Веха вторая: счастливая Дворская на своей первой кинопробе.
Веха третья: Москва, Ленинские горы. Он несёт Инну Гарину в свадебном платье, представляя себе, что на руках у него Наташа Ивернева… Фотографию сего действа он потом подарит Михе, умолчав о контексте.
Веха четвёртая: он бережно прижимает к груди свёрток с новорожденной Юлей.
И последняя веха: Лубянка, кабинет следователя. Елена фон Ливен кладёт перед ним фото Инны из морга…