Валерий Большаков – Пират (страница 9)
Самодур, бессердечный разоритель казны, Луи отличался скромностью в одежде.
Вот и сейчас на нём был простой атласный камзол неяркого коричневого цвета. Драгоценностями были украшены только пряжки башмаков, подвязки да шляпа с испанскими кружевами и белым пером.
Часы показывали час дня — время обеда. Слуги внесли накрытый стол — король предпочитал трапезничать в одиночестве.
Безразлично наблюдая за лакеями, Людовик подумал, что двести человек прислуги — это многовато даже для короля.
Огромная толпа топчется в его комнатах, распределив ничтожные обязанности: один держит пальто и трость, другой повязывает его величеству галстук, третий подаёт полотенце, после того как король примет ванну, четвёртый хранит мячи для игры, пятый… десятый… сотый…
Порой всё это холопство ужасно раздражает, вызывая стойкое желание избавиться от них, но нельзя — все эти бездельники, порой хорошего рода, создают тот самый ореол божественности и неземного величия, который и должен сиять вокруг фигуры короля.
«Монарх, рождённый для господства и распоряжения всем, никогда не должен стыдиться стать рабом славы. Это — благо, которого надо желать постоянно и страстно».
Король вздохнул, косясь на строй из слуг, и мановением руки отослал их. Те низко поклонились и вышли гуськом.
Остался один обер-камергер, Эммануэль-Теодоз де ла Тур, герцог д’Альбре.
Он неслышно порхал по паркету, изнывая от желания угодить.
Людовик со смачным хрустом отломил ножку утки с трюфелями, дивного творения поваров, и спросил невнятно:
— Де Лион здесь?
— Да, ваше величество! — прошелестел обер-камергер.
— Проси.
Исполнив повеление короля, Эммануэль-Теодоз посторонился, впуская министра иностранных дел Юга де Лиона.
Юг почтительно склонился и, получив милостивое разрешение занять стул, присел на краешек — осторожно, словно изделие краснодеревщиков было стеклянным.
— Что новенького, господин министр? — поинтересовался Людовик, вдумчиво жуя.
Де Лион вздохнул.
— Испанский посол снова жалуется, ваше величество… Сетует, что мир в Старом Свете, возможно, и близок, но французские корсары в Вест-Индии продолжают бесчинствовать.
— Да-а, это так, — с удовольствием подтвердил король. — И что вы ему ответили?
— Дал понять, что ваше величество не имеет никакого отношения к пиратам, что это даже оскорбительно — связывать ваше имя с людьми, ставшими на стезю морского разбоя…
Людовик покивал.
— «Испания — вот враг!» — процитировал он Ришелье. — Да, старый кардинал был прав… А что там наш губернатор? Д’Ожерон?
— Корабль с Тортуги на днях отшвартовался в порту Гавра. Груз серебра и золота…
— Испанского серебра! — перебил министра король. — Испанского золота!
— Да, ваше величество… Груз поступил в казну.
— Ну и отлично, — заключил Людовик.
Одного взгляда на герцога д’Альбре было достаточно, чтобы тот поспешил наполнить бокал короля.
— Ну, — промычал монарх, посматривая, как солнце играет в рубиновом вине, — за плавающих и путешествующих! И грабящих во славу Франции!
Когда Сухов проснулся в первый раз, всё уже пропиталось ночною чернотой — и каюта, и море за кормой, и небо.
Только на берегу завивался огонь костра, выделяя несколько фигур. Олег даже насторожиться не успел, расслышав голос Бастиана, оживлённо балаболившего о чём-то.
Наверное, местные присоседились к огоньку, пастухи или охотники. Или беглые рабы с плантаций.
Сухову было всё равно — зевнув как следует, он снова залёг и дрых до самого утра.
Второе его пробуждение совпало с рассветом — из-за далёких гор на Эспаньоле, видимых как зубчатая линия, расходилось розовое сияние, набиравшее силу, — мрак отступал, густая темнота делалась прозрачной акварелью.
Зачинался новый день.
Олег приблизился к оконцу в частом переплёте, выходившему на корму, и набрал полную грудь свежего воздуха.
Скоро начнётся жарень и духотень…
Сухов вздохнул. Не то чтобы его особенно печалили климатические особенности Карибского бассейна, просто исполнилось давнее и тайное желание — остаться одному.
Нет, он сильно любит Алёнку, и к Наташке привязан не слабее. Просто человеку хоть иногда необходимо побыть один на один с миром, не отягощать себя заботами о друзьях, связывавших, мешавших, хотя иногда и спасавших Олегову шкуру.
Сколько раз он ни попадал в прошлые века, всегда был с кем-то, вдвоём, втроём, а то и вовсе вчетвером.
Что и говорить, великое благо для попаданца — иметь рядом с собою современника, единственного, кто способен понять тебя, разделить с тобой удивление, ужас или восторг от дел давно минувших дней. Однако если ты — воин, а спутники твои лишь мнят себя бойцами, то даже самый лёгкий и прямой путь становится тернист.
И вот он остался один. Совсем один.
Как тот татарин причитал в несмешной кинокомедии: «Адын! Сапсем адын!»
Что ж, тем проще — не надо будет всякий раз оглядываться, поспевает ли за ним Понч, не грозит ли неприятель Яру?
А одиночество…
Ну что тут скажешь? Когда-то давно Олег вывел для себя одно простенькое уравнение: полная свобода возможна лишь при условии полного одиночества.
— «Свободен! — пробормотал он, повторяя за Лютером Кингом. — Наконец-то я свободен!»
Приблизившись к небольшому зеркалу, висевшему на переборке, новый капитан галиота внимательно разглядел своё лицо. Однако…
Снова «молодильный эффект»! Шрамы, попортившие его драгоценную шкуру, никуда не делись, зато сама кожа сделалась глаже и плотней. Годков с десяток сброшено.
Сухов усмехнулся. Путешественнику во времени поневоле приходится счислять свой возраст, выводя локальное число лет, как тем звездолётчикам, что когда-нибудь станут «бороздить просторы Вселенной» на субсветовых скоростях.
Полтинник он уже разменял, ныне ему пятьдесят три. А на вид и сорока не дашь…
Олег хмыкнул невесело. Нашёл о чём думать! Проблема нумер один совсем иного порядка:
Как одолеть века? Вот в чём вопрос…
Выйдя на палубу, капитан застал там креола в компании троих молодых мужчин, чьи длинные волосы и бороды требовали цирюльника, а кожаные одежды — срочной химчистки.
Все трое спокойно сидели, сложив ноги по-турецки и доброжелательно глядя на Сухова.
У каждого под рукою лежало по мушкету.
— Он? — спросил негромко один из компании, полноватый и румяный.
— Он, — кивнул его сосед, смуглый и тёмноглазый, безбородый и безусый, но с длинными волосами, обвисавшими немытыми сосульками.
— А вот и наш к-капитан! — бодренько пропел Бастиан, зябко потирая руки, словно будучи не до конца уверен в своём праве пускать чужаков на борт.
Олег оглядел невозмутимую троицу и задал вопрос:
— Буканьеры? «Вольные стрелки»?
— Мы и есть, — подтвердил румяный. Переглянувшись с товарищами, он дождался их кивков, означавших согласие, и добавил: — Нас ещё мателотами называют, вроде как матросами. Так мы хотим у тебя матросить, на «Ундине». Ты как?
— Да я-то за, — пожал плечами Сухов. — У меня команды… это самое… недобор. Я — капитан Драй. А вы кто будете?
— Толстяк Люка, — представился «в меру упитанный». — Из Пикардии. Давно.