Валерий Большаков – Инкорпорация (страница 2)

Панельная девятиэтажка – не бог весть какие хоромы, только вот оценить по-настоящему скромную «двушку» мог лишь тот, кто полжизни провёл в коммуналке с общей кухней, и с санузлом, где на гвоздиках висят персональные сидушки.

Мы покинули кабинку лифта, тесную, как телефонная будка, и Яся быстренько отворила дверь, впуская меня в мамину – отдельную! – квартиру, в слезах намоленную и взлелеянную в мечтаньях.

– Заходи! – вызвенел девичий голос. – Сейчас я тебя кормить буду.

– А что у нас в меню? – пропыхтел я, занося антиквариат.

– Лагман! – донеслось откуда-то из двухкомнатных недр. – С баранинкой, с домашней лапшой… С овощами…

– О-о-о!

– Я даже зелёной редьки достала на Сенном, а без неё и лагман – не лагман… Сейчас я, подогрею только!

Яся выбежала, шлепая тапками и запахивая короткий халатик, просияла мимоходом и устремилась на кухню. Я тоже переобулся, а пиджак аккуратно повесил на плечики.

– А тёть Дина где? На работе еще?

– Не-е, у мамы отпуск! Она к сестре уехала, в Ульяновск.

– А-а…

На кухне бравурно забрякали тарелки, зашипела вода из крана.

– Дюш! Неси столик в комнату, мы лучше его накроем. А то на кухне слишком обычно… Как в понедельник утром!

– Понял, Ясь. Бу-сде!

Плотная крафтовая бумага не шуршала даже, а тихонечко погромыхивала, как лист жести. Я снял ее и поставил в угол – стоит колом, как джинсы.

Обошел столик, разглядывая, и уважительно хмыкнул. Маркова этого, хоть и не видел ни разу, я заранее терпеть не мог, но руки у кандидата росли, откуда нужно – изделие Гамбса блестело и переливалось, не пряча благородный цвет дерева под слоями морилки и лака, а сверкающие бронзовые розетки мигом будили почтение, отсылая память к екатерининским временам.

Полюбовавшись резьбой, проведя ладонью по гладкой столешнице, я застелил ее парой холщовых салфеток.

– Лагман теплый уже! – было слышно, как Яся захлопывает дверцу духовки. – Подавать? Или пусть еще греется?

– Тащи!

Минуту спустя девушка торжественно внесла расписную глиняную миску с парившим яством. Уловив исходящий от него дух, я издал голодный нутряной стон, плавно переходивший в хищное урчание.

– Подожди, не зверей! – прыснула девушка. – Дай, хоть тарелки принесу!

Сбегав на кухню, она вернулась, парой движений сервировала столик, и плюхнулась рядом со мной на диван.

– М-м-м… – промычал я, набив рот вкуснятиной, и завел глаза в потолок.

– Не притворяйся! – Яся смущенно пихнула меня локотком в бок.

– Да правда, вкушно!

Я нисколько не кривил душой. Паста аль денте с креветками под соусом болоньезе – вещь отменная, кто спорит, но и на Востоке знают толк в макаронных изделиях!

Мы насыщались, и в тишине лишь вилки звякали о фаянс, да с кухни доносилось размеренное качание маятника – грузики в форме шишек оттягивали время, близя кукушкино соло.

– Я еще пирог яблочный испекла, – лукаво улыбнулась девушка, доев свою кукольную порцию. – Оставь место в животике!

– Да, ты права, – вздохнул я, и решительно откатил столик. – Пирог – это святое.

Забравшись с ногами на диван, Яся уютно устроилась в уголку, и обратила ко мне неожиданно строгий, пристальный взгляд.

– Если честно, – сказала она вполголоса, облокачиваясь на мягкую спинку, – я вполне могла бы попросить Маркова, чтобы он привез столик не на факультет, а ко мне домой. Просто… – она нервно отмахнула челку. – Понимаешь, я хотела с тобой поговорить, но только чтобы не на ходу, а серьезно, тет-а-тет…

Губы у меня растянулись улыбчиво и простодушно.

– Я весь внимание.

– Кто ты, Дюш?

Моя улыбка утончилась, выдавая растерянность, а внутри словно морозцем обдало.

«Знамений ждал, да? Предвестий? – суматошные мысли носились в голове, срываясь в лёгкую панику. – Дождался?!»

– М-м… Не совсем понимаю… – медленно проговорил я, подпуская в голос иронию. – Ну-у… Вообще-то, меня зовут Андрей Владимирович Соколов, хотя можно и по-простому, без отчества. Мы, если помнишь, учились в одном классе…

– Помню, – Яся суетливо заправила за ухо некстати выбившийся локон. – Отлично помню. Восьмой класс… Конец третьей четверти… Перед самыми весенними каникулами. По-моему, это было пятнадцатого или шестнадцатого марта… Да, пятнадцатого, во вторник. Ты дурачился на перемене, задирался к Валдису… Ну, всё, как всегда! И на Тому вообще внимания не обращал… Потом тебя три дня не было, а в субботу в школу пришел… тот же Дюша, вроде бы, только это был уже не совсем ты, а как будто кто-то другой. Совершенно иные повадки! Исчезла порывистость, детская непоседливость, что, согласись, задерживается в мальчиках чуть ли не до самого выпуска. Ты больше не рвался из класса на большой перемене, не бежал в столовую с дикими индейскими воплями, как Пашка. Да у тебя даже походка изменилась, причем, резко – ты стал шагать спокойно и уверенно, по-взрослому, по-мужски! Понимаешь? За одну ночь вся твоя подростковая нескладность вдруг исчезла, вот так вот – раз! – и нету! Это было особенно заметно в общении с девчонками. Да, кровь еще играла у тебя на щеках, когда ты разговаривал с Кузей или с Томой, но это же вегетативка, на нее не повлияешь. Так ведь раньше ты вообще бы рта не раскрыл перед красоткой, вроде Наташки! Дулся бы, краснел, как сеньор Помидор! Согласись! А тут… И, кстати, Кузя тогда тоже заметила эту перемену в тебе. А твой взгляд! – она всплеснула руками, возводя очи горе́. – Господи! Да у меня мурашки по всему телу сыпали, когда я смотрела в твои глаза – спокойные, умные… Даже так – мудрые! А иногда печальные. Глаза не мальчика. А твоя речь? Я же знаю, как парни матерились на переменках, на физре или на уроках труда! А ты перестал. Моментом! И твой язык стал богаче, и сама манера изложения поменялась… А тот мой день рождения помнишь? Последний на Лермонтовском? Мы танцевали под Джо Дассена, а я про Томку с Зорькой глупости болтала… Помню, задумалась тогда вслух, как бы Свете объяснить, слова подобрать, настроение для слов… А ты вдруг: «Ой, Ясь, не надо! Врагом станешь… У вас сейчас тяжёлый возраст: уже готовы любить, но ещё не готовы прощать». У вас, главное! Так и сказал! Как будто сам себя из нашего возраста вынул – и глядишь на нас со стороны! Я тогда поразилась просто. Как ты быстро повзрослел, говорю. Моментом! Помнишь? А ты сразу язык прикусил – понял, что лишнее сболтнул… Только ты не думай, будто я сразу всё это ухватила – и давай анализировать! Просто факт за фактом копились в голове и… Пришлось соображать, во что же они складываются, эти факты. Вот, например, я тогда начала частенько слышать от тебя всякие фразочки из фильмов и книг. «Это я удачно зашел!» или «Короче, Склифосовский!» Раньше такого за тобой не замечалось, вплоть до того самого мартовского дня. Всё, всё стало по-другому! Куда делась твоя разболтанность, трусоватость, необязательность? Ты вдруг окружил Тому трогательной заботой и вниманием! А потом… – она чуть повернула голову, глядя в окно и покусывая губку. – А потом, вообще, какая-то мистика началась. Вдруг, из ничего, из ниоткуда в тебе развился математический дар… – завидев мое движение, Яся мягко сказала: – Дюша, я не спорю совершенно, да и видела прекрасно, сколько труда ты затратил на теорему Ферма. Но ведь еще два года назад ты списывал у меня «домашку» по алгебре! Редко, да, но бывало. Так откуда что взялось? А ведь теорема Ферма – это очень высокий уровень! Вот, – она вытянула руку, указывая на столик, – в тот год, когда мастер его собрал, тебе достаточно было изучить двадцать математических трудов… от силы тридцать, чтобы пробиться на самый верх, где царил Эйлер, Бернулли, Лагранж! Но теперь-то таких книг – сотни. И когда бы ты успел хотя бы прочесть их? Я уж не говорю – вникнуть! А твое хобби, кройка и шитье? Дюша! У хорошего портного опыт копится не годами даже, а десятилетиями! Ты же шил идеально, едва взявшись за это, не такое уж и простое ремесло! – Девушка смолкла и глянула на меня исподлобья, теплея щеками. – Знаешь… – молвила она смущенно. – Однажды я сильно испугалась. Стою вон там, у книжного шкафа, листаю бездумно «Фауста» Гёте – и тут меня словно хоро-ошей «цыганской» иглой поддело. А вдруг, думаю, и правда?! – она усмехнулась кривовато, отводя глаза. – Ты не думай ничего такого… И святой водой я не запасалась. Просто… Просто нашла доказательства другой своей гипотезы, куда более материалистической, подобающей комсомолке и студентке матмеха. Я выписываю журнал «Знание-сила»… – Яся замерла, и тряхнула головой. – Н-нет, пожалуй. Сначала напомню тебе об одном позапрошлогоднем вечере. Нас было трое – ты, я и Тома Афанасьева. Стоим мы у кинотеатра «Аврора», и ждем начало сеанса. Мне было неприятно числиться третьей лишней, но Томка настояла, и я пошла с нею. Тогда шел фильм с Сенчиной – «Вооружен и очень опасен». Помнишь? Мы топчемся у входа, а ты бубнишь: «Стояли звери около двери. В них стреляли, они умирали…»

Меня прошило той самой иглой.

– Ах, вон оно что… – глухо выдавил я, ёжась. – И ты получила девятый номер журнала…

– Да! – горячо выдохнула Яся. Взволновавшись, она привстала на коленки. – Да! А там новую повесть Стругацких начали печатать – «Жук в муравейнике» – и на первой же странице эпиграф, тот самый «стишок маленького мальчика»! «Стояли звери около двери…» Журнал только-только вышел, и никто, никто не мог декламировать его в позапрошлом году! Да разве только это? Я просто привела самый свежий пример, буквально вчерашний! А ведь были и другие. Помнишь, мы еще в восьмом учились… Последняя четверть и… В апреле, нет, в мае! Тебе тогда нравилось к Валдису цепляться – ты с этаким прищуром, будто целишься, называл его «коко́». А как только сдашь контрольную по алгебре, ухмыльнёшься и бросишь небрежно: «Кофе, рюмку ликёра, сигару!» Раза три так было, но прошло полтора года, пока я сама не увидела тот фильм с Бельмондо, и не поняла, за кем ты повторял.