Валерий Большаков – Инкорпорация (страница 15)
Испустив тяжкий вздох, Яковлев смолк, выдерживая паузу. Если его визави станет спорить или озабоченно поцокает языком, выражая вежливое сочувствие, значит, он неверно определил этого человека. Ельцин – выраженный властолюбец и весьма амбициозный себялюбец, к тому же самодур, но чрезвычайно энергичный…
– Стало быть, вы, Александр Николаевич… э-э… как бы контрреформист? – остановившись посреди еловой аллеи, уралец смотрел прямо в глаза.
Яковлев, чувствуя облегчение, лишь обозначил улыбку.
– Без «как бы», Борис Николаевич! И я – не в меньшинстве. Партия, как и всё советское общество, расколота пополам. Одни хотят перемен, а другие… А другим есть, что терять! И это не только идеалы. – Он глянул пристально, не отводя зрачков. – Предстоит борьба, Борис Николаевич, долгая и упорная. Такую борьбу в своё время вёл Ленин – и победил меньшевиков. Сталин ввязался в жестокую драку с троцкистами – и тоже одержал победу. Даже Брежнев, и тот свалил Хрущёва! И вот опять проблема выбора… Чью сторону занять? Поддержать тех, кто готов отстоять идеалы Великого Октября? Или тех, кто готов пожертвовать ими ради братания с Западом и убогого мещанского благополучия? Борис Николаевич, – негромко, но с чувством сказал «контрреформист», – я вам ничего не обещаю. Ну, разве что избрание секретарём ЦК и кандидатом в члены Политбюро! Но когда мы победим…
– Я с вами, Александр Николаевич! – твёрдо сказал Ельцин, просчитав шансы.
И Яковлев крепко пожал протянутую руку.
Я покинул парадное, ведя Ясю за руку, и оглянулся. Софа Мазовер снимала квартиру в неказистом доме – пятиэтажке из серого силикатного кирпича – но нам было уютно в её чистенькой однушке, уютно и хорошо. Наверное, ещё и потому, что ключики подружке Софа дала из девичьей солидарности и по доброте душевной.
Забавно, но саму звезду Химфака я ещё не видел, разве что на фото – худенькая, тоненькая, кудрявая. С большими, широко расставленными глазами, в которых плескалась извечная еврейская печаль да невысказанный вопрос.
Яся прижалась тесней, и я обнял её за плечи – мягкую-мягкую, ласковую-ласковую.
– А ты заметил, – сказала девушка, кивая на лавочки у парадного, – что мы ещё ни разу не проходили «сквозь строй» местных бабусек? Вот, когда я одна заглядывала к Софе, эти блюстительницы порядка сидели в два ряда, и просвечивали меня, как рентгеном!
– Наверное, мы попадаем в пересменку, – улыбнулся я. – Одни бабки покинули пост, чтобы ужин готовить или, там, внуков из садика забирать, а другие ещё не вышли на дежурство.
Ясмина хихикнула и лукаво заглянула мне в лицо, демонстративно поправляя воротничок водолазки.
– Хорошо ещё, что её надела, а не блузку, – заворчала подружка, то и дело срываясь в ясную улыбку. – После тебя вся шея в засосах! А если бы бабуськи увидели?
– Я больше не буду!
– Я тебе дам – не буду! – грозно нахмурилась Яся, встав передо мною, руки в боки. – Будешь!
– Буду, – явил я неизреченную кротость.
– Знаешь… – девушка глянула мельком вокруг и обняла меня за шею. – Вот, прошёл сентябрь… Это был лучший сентябрь в моей жизни! И уже проходит самый хороший октябрь… – Приняв мой поцелуй, она заговорила быстро и сбивчиво: – Ты не думай, я не считаю дни! Просто они такие… такие наполненные! И я с радостью, с удовольствием проживаю каждую минутку, даже если остаюсь одна, а когда мы вместе… Сразу столько счастья!
Я старательно улыбался, чувствуя тоскливые жимы в душе… В моей душонке. Настроение плавно опадало, как красный капилляр градусника, из жарко натопленной комнаты выставленного на мороз.
Мне было хорошо с Ясей. А когда мы, смеясь, раскладывали диван-кровать Софы, то и вовсе прекрасно. Но вот минули чудесные минуты страсти, схлынул упоенье – и я ещё чётче ощущаю тот холодный угол треугольника, куда сам же себя и загнал.
Хоть и не каждый день, но я встречал Тому – иногда на улице, чаще на станции метро. Девушка спешила в школу, но когда она видела меня, то бросалась навстречу, сияя – «Сразу столько счастья!»
И как быть? Дожидаться, пока улыбка не погаснет? А у кого? У Томы или у Яси? Они обе любят меня! А кого люблю я?
«Хороший вопрос! Правильный!» – как любит повторять наш декан. Найти бы ещё ответ…
Мы сели в метро на «Приморской» и на следующей станции я вышел – меня ждал семинар по теории кобордизмов[8]. Яся попрощалась нежным поцелуем, а я побрёл к эскалатору.
«Афанасьева меня бросила… Ну, ладно, ладно – сбежала! И Кузя уехала… А Софи вышла замуж. Всё! Горизонты чисты, не замутнённые ничьим коварством! Мы остались вдвоём – я и Мелкая… Ну, уже не очень-то и мелкая… Главное, что нас с нею двое! Было. Пока в мой ясный, понятный биполярный мир не вторглась Яся…» – Эти мысли тяжело ворочались в голове, словно условия задачи, не имеющей решения. – «Вторглась… Хм. Вообще-то, сие „вторжение“ длится с седьмого класса! Просто я изволил заметить Ясю по-настоящему лишь теперь. Парадокс! В отношении дальних я очень наблюдателен, а вот ближних не вижу в упор… А ведь Ясе всегда нравилось быть рядом, она с удовольствием оставалась со мной наедине, в отличие от Афанасьевой; кучей мелочей намекала, что я ей небезразличен – и всё без толку. Я как та обезьянка Мидзару – „ничего не вижу“. Так бы и держал ладоши на глазах, пока девушка сама не призналась в любви! Чурбан бесчувственный… Дурака кусок… Нет, ну почему – кусок? – робко возмутилось уязвлённое эго, но я тут же заклеймил его: – А потому что не тянешь на полного дурачину!»
Я вышел на Средний проспект и побрёл к Матмеху, воздыхая, а холодный ветер с моря кружил, нашёптывая, что мне должно быть стыдно за то, что сразу столько счастья в одни руки!
Ёжась, я накинул капюшон и свернул на 10-ю линию.
Семинар по алгебраической топологии вёл Востоков, молодой и симпатичный препод. Чувствовалось, что возраст и нерастраченные силы всё ещё довлеют над ним, мешая закоснеть в солидности. Сергей Владимирович демонстрировал это всякий раз, входя в аудиторию, ибо семинар начинался с прилёта старого потрёпанного чёрного портфеля, не державшего формы. Извиваясь и вращаясь, портфель плюхался на стол, а уже вслед за ним являл себя Востоков.
– Дюх! – громко шепнул Лёня Мальво, пасуя мне пухлую «Литературную газету». – Читал?
– А что там? – прошипел я, дотягиваясь до «Литературки».
– Вникай!
Востоков не обращал внимания на шорохи и шелесты. Стуча мелком по доске, он медленно, внятно объяснял, иногда срываясь в скороговорку:
– Два неориентированных замкнутых многообразия Vn и V’n «кобордантны» тогда и только тогда, когда у них совпадают числа Штифеля-Уитни и эйлерова характеристика…
Слушая вполуха, поглядывая на размашистые меловые загогулины, я разгладил ладонью порядком зачитанную газету. Статья занимала чуть более четверти полосы, а заголовок так и хлестал по глазам: «Против антикоммунизма».
Я похолодел, облизнув подсохшие губы. Взгляд мой трусливо заметался, отыскивая подпись… Нет, ошибки не было, как и совпадения. «А. Н. Яковлев, секретарь ЦК КПСС».
«Прораб перестройки» и куратор Горбачёва вернулся. На три года раньше, чем в известной мне реальности. И сделал свой ход, нанёс удар. Причём, в открытую, с залихватской наглостью. Шесть лет назад Яковлеву дали пинка, сослав в Канаду за неугодную статью с очень похожим названием, а он печатается снова, и в той же «Литературке»!
Успокоившись, я вчитался. К моему удивлению, Яковлев не переходил на личности – он клеймил новую Систему, которую реформисты выращивали внутри старой. Клеймил с позиции «настоящего коммуниста». Хотя чему тут удивляться? Нынче самая выгодная конъюнктура – это как раз стоять на страже «идеалов революции». А Яковлев умён, он способен думать глубоко, системно – и, кстати, Александр Николаевич долго, очень долго был правоверным «сусловцем», самым настоящим, чистопробным (при том, что Суслов и сам далеко не так прост, как окарикатуренное представление о нём).
Вовсе недаром многое из того, что Александр Николаевич написал после «победы демократии», я воспринимал критично; по моему пониманию, он задним числом пытался примазаться к победившим «ниспровергателям СССР»…
Но как же Яковлев пишет сейчас! Ярко, выпукло, по-ленински лубочно! Хоть сейчас выводи белым по красному кумачу – примитив, брошенный в массы и зовущий к действию. Всё на уровне «Хлеба и зрелищ!» или «Долой царя!»
Да и к чему усложнять? В толпе инстинкт выше всего, а из него выходит вера…
Я аккуратно сложил газету и сунул вместе с конспектом в сумку. Извините, товарищ Востоков, не до того…
Сергей Владимирович как раз растолковывал Коле Кузнецову конструкцию Понтрягина-Тома, широко водя руками. Препода обступили Миша Голов с «Бобом» Коточиговым – и я ушёл по-английски.
Стоило мне тихонько прикрыть дверь за собой, как на ум пришло известное на Матмехе сочинение Александра Яковлева – не того, другого! – преподававшего алгебру, и выразившего третий закон гомоморфизма в полустихе:
– Всё смешалось в доме Облонских… – пробормотал я.
Свернув налево, мимо канцелярии и партбюро, спустился на полэтажа к библиотеке общественных наук. К моей тихой радости, незапертая дверь подалась.