Валерий Большаков – Диверсант № 1. Наш человек Судоплатов (страница 35)
– С чем? – удивился Пупков.
– С ПББС.
– А-а… Понял.
– Готовы? Выдвигаемся.
Густой вяз, еще зеленый, скрыл диверсантов, перелезавших через ограду. В парке, ухоженном и чистом, было красиво – везде расставлены статуи и беседки, проложены аллеи. Короткими перебежками группа добралась до замка и проникла внутрь через дверь, к которой обычно подвозили снедь. Выбравшись в коридор, Эйтингон поднялся на второй этаж и прошел в соседнее крыло. Тут все стены были увешаны полотнами, наворованными в зонах оккупации. Из дверей неожиданно появился немецкий офицер без фуражки, с задумчивым видом жевавший пирожное. Он очень удивился, встретив целую компанию с пистолетами. Пуля в лоб уняла его нездоровый интерес.
Возле кабинета Геринга крутился секретарь в полковничьих погонах. Полковник даже не увидел того, кто его убил – Хорхе метнул нож, всаживая его в шею секретарю рейхсмаршала. Готов.
Выдохнув, Наум открыл высокую, отделанную золотом дверь, и перешагнул порог обширного кабинета Геринга. Он очень боялся, что хозяина внутри не окажется, и даже обрадовался, обнаружив в кресле за столом грузного Айзена в белом кителе с желтыми отворотами. Геринг поднял голову, и на его жирном лице отобразился ужас – в последнее мгновение жизни рейхсмаршал понял, кто за ним пришел.
– Аллес капут, швайнхунд![25] – улыбнулся Эйтингон и нажал на спуск.
Пуля вошла Герингу в левый глаз и вышла, забрызгав высокую спинку кресла.
– Уходим.
В коридоре послышались громкие голоса. Увидеть убитого секретаря проходившие не могли – Хорхе с Гансом затащили его в кабинет.
– Прошли! – шепнул старлей.
Эйтингон кивнул.
Выскользнув из кабинета, великолепная четверка удалилась по-английски, через ту же дверь, в которую и вошла. В парке пришлось истратить пару патронов – охранники справно несли службу. Вслед за людьми-стражами возникли псы – пара черных ротвейлеров бесшумно выпрыгнули из кустов, горя желанием кусать и рвать. Их встретил Хорхе. С изяществом тореадора он полоснул ножом по мощной шее одной собаке, а затем, обратным молниеносным движением, всадил клинок в горло второй. Вытерев нож о шерсть, он тонко улыбнулся. Наум мотнул головой: за мной!
Преодолеть ограду удалось без труда, а вот около машины Эйтингон обнаружил парочку солдат, деловито потрошивших багажник. Обнаружив там винтовку, парочка всполошилась, и один побежал к имению за подмогой. Не добежал – Ганс отличался хорошим глазомером и твердостью руки. Другого служаку убрал Пупков – сначала в грудь, потом в голову.
– Едем! И быстро, пока тут не всполошились!
«Мерседес» успел проехать половину пути до Берлина, когда впереди мелькнули черные машины. В последнюю секунду Пупков, сидевший за рулем, сумел свернуть с дороги и углубиться в лес. Через сто метров показался параллельный проезд, узкий, но гладкий.
– Ушли вроде… – выдохнул Пупков.
– Мы только начали! – хмыкнул Эйтингон.
Свернув у чистенькой, словно игрушечной деревушки, автомобиль выехал к району Панков, застроенному богатыми особняками, и затерялся в предместьях. Бросив машину возле какого-то дома, диверсанты воспользовались трамваем, походили по магазинам, приоделись, запаслись саквояжами и чемоданчиками, после чего отправились в аэропорт Темпельхоф, где купили четыре билета на рейс «Люфтганзы» в Софию. Все чинно, благородно…
В Болгарии Наум не задержался – тайными тропами он вывел свою группу в Турцию, которая пока еще сохраняла нейтралитет. Заместитель советского резидента в Стамбуле свел Эйтингона со старым контрабандистом Мустафой, готовым помогать хоть «красным», хоть «коричневым», лишь бы те платили. Наум «купил билеты» за золото, и потрепанная шхуна Мустафы покинула Стамбул темной ночкой. На другой день парусник высадил диверсантов на берегу Крыма, где их и сцапали пограничники. Пришлось Эйтингону отпарывать подкладку, где на шелковой ткани был отпечатан мандат за подписью Берии. Это подействовало. Через три дня группа вернулась в Москву.
В день покушения немецкие газетчики и дикторы молчали – видимо, Геббельс обдумывал, как ему подать печальную новость. А через сутки газеты и радио скорбным, сдержанным тоном сообщили, что «великий сын Германии, рейхсмаршал Герман Геринг скоропостижно скончался после «продолжительной болезни»…»
Начштаба Зап ОВО М. Пуркаев:
Глава 23
Парад
Минул октябрь. Немцы снова рвались к Москве.
Судоплатов дотошно выискивал перемены к лучшему, которые наступили после его «второго пришествия», но находил пока одно явное улучшение – по сравнению с «прошлой жизнью», РККА сохранила в своих рядах целые дивизии, не уничтоженные в «котлах», не рассеянные бомбами по дорогам войны.
Немного сместились и даты сражений. Вот только сами битвы по-прежнему проходили не в нашу пользу. Красноармейцы знатно били фашистов, танкисты жгли «троечки» с «четверочками», летуны сбивали «Мессеров», валили «Фоккеров», но за Люфтваффе все еще держалось господство в воздухе, а связь и слаженность действий у немцев по-прежнему определяли исход боев.
РККА отступала – огрызаясь, нанося урон врагу, но отступала. В октябре Москве грозила серьезная опасность, и Берия приказал организовать разведывательную сеть в городе после захвата его немцами. Семьи Судоплатова и прочих сотрудников НКВД были эвакуированы в Куйбышев, как и большая часть аппарата. Павел, Наум и остальные переехали с площади Дзержинского в пожарное училище, что в северном пригороде Москвы, возле штаб-квартиры Коминтерна. Судоплатов сидел в одной комнате с Чернышевым и Кобуловым, заместителями наркома, используя этот запасной пункт командования силами НКВД, созданный на случай боевых действий в городе.
Павел хранил холодноватое спокойствие. Он-то знал, что враг никогда не промарширует по Красной площади… Хотя иногда его посещали иные мысли. Почему бы, скажем, и не позволить немцам войти в пределы столицы? Тут же развернутся ожесточенные уличные бои, в которых и танки, и самолеты окажутся совершенно бесполезными – танки будут весело гореть, забросанные «коктейлями Молотова», а «Юнкерсы» не станут бомбить кварталы, где перемешались свои и чужие. И все же лучше не подпускать немцев к Москве. В этом крылся не стратегический, а некий сакральный смысл.
Столица – это символ, и если немецкое наступление начнет буксовать под Москвой, то эта первая победа воодушевит любого бойца. Здесь, в подмосковных лесах и деревнях, бесславно завершится хваленый блицкриг. Страна отдышится – и будет готовиться к переходу в наступление…
Гитлеровцы развернули поход на Москву, сосредоточив на подступах к столице СССР чуть ли не половину всей мощи Рейха, превосходя силы защитников Москвы в полтора-два раза. На Московском направлении немцы собрали большую часть своих разведывательно-подрывных сил, а с передовыми частями 4-й танковой группы Вермахта следовала команда гестапо и СД «Москва», готовясь ворваться в столицу, захватить правительственные здания, арестовать руководство страны.
И вот в ночь с 15 на 16 октября части 2-й ОМСБОН, расквартированные в районах подмосковных станций Зеленоградская, Клязьма и Кратово, поднятые по боевой тревоге, на электричках прибыли в Москву. Всю ночь шел снег, а бойцы шагали и шагали. На Красной площади они ждали приказа, и он пришел: ОМСБОН, вместе с военными академиями, должна была стать ядром обороны внутри самой столицы. Бригаде придавался танковый батальон и артдивизион.
В полушубке и теплых бурках Судоплатов не мерз, хотя и подмораживало слегка.
– Наша задача, товарищи, – говорил он, обращаясь ко всем сразу, – обеспечить оборону центра столицы, ее площадей: Красной, Свердлова, Пушкинской, Маяковского, а также Дома правительства, музеев Ленина и Исторического. Цель: не допустить прорыва фашистов через Садовое кольцо, улицу Горького и одновременно быть готовыми к действиям в направлениях: Белорусский вокзал, Ленинградское и Волоколамское шоссе.
1-й полк разместился в Доме союзов и здании ГУМа, 2-й – в школе на Малой Бронной, в Лит-институте на Тверском бульваре и опустевшем здании Камерного театра. Уже утром бригаде был выделен уточненный сектор обороны Москвы: его осью была улица Горького от Белорусского вокзала до Кремля. Передний край проходил вдоль путей Московско-Белорусской железной дороги. На правом фланге – до Бутырской заставы, на левом – до Ваганьковского кладбища.