Валерий Бочков – Латгальский крест (страница 59)

Здание больницы напоминало старую прусскую казарму: красный кирпич, парадная без излишеств, фонарь над дверью, решетки на узких окнах. Я поднялся по трем ступенькам, дернул дверь – заперта. Хотел постучать, заметил на стене звонок – обычный квартирный звонок с белой пуговицей кнопки. Нажал – где-то в глубине здания тренькнуло. Потом зашаркали шаги. Звякнул замок, дверь открылась.

– Ну? – На пороге стоял крупный мужик в свитере. Он задал вопрос без эмоций, устало, точно я этой ночью уже приходил сюда пару раз.

– Добрый вечер, – невпопад сказал я, торопливо вытаскивая бумажник из заднего кармана. – Извините, что так поздно… – Скорее рано, – так же равнодушно буркнул он, глядя в мой бумажник.

Мужик поскреб бороду, неухоженную и пегую, похожую на шкуру больной дворняги. Кивнул, пропуская меня внутрь. Его кособокий свитер, казалось, был связан слепыми старухами из шерсти той же хворой собаки. Мы пошли коридором, тусклым и бесконечным. Стены, выкрашенные грязной охрой, казались мокрыми. Этот бородач мог быть живописцем из непризнанных гениев или тривиальным запойным работягой, каким-нибудь слесарем или метеорологом со станции «Северный полюс-один» – даже путешественником, но только никак не медицинским работником.

В конце коридора мы уперлись в дверь. Мужик по-хозяйски распахнул ее передо мной: я вошел, он следом. Подслеповатая настольная лампа, похожая на коренастый железный гриб, освещала аскетичный стол с чашкой и задрипанной книгой. У окна, в дальнем конце, стояла узкая больничная койка. Бородач вопросительно посмотрел на меня. Я протянул ему несколько купюр, которые все это время сжимал в кулаке. Он не глядя скомкал деньги, сунул их в карман штанов.

– Кронвальде, – запинаясь, выговорил я. – Инга Кронвальде.

Имя и фамилия прозвучали чужими, я даже удивился – ни ко мне, ни к моей жизни они не имели ни малейшего отношения. Я отвел глаза, точно опасаясь, что бородач заподозрит обман и вышвырнет меня. Из книги, что лежала на столе, торчал остро заточенный карандаш. На потертой обложке я разобрал: «Записки о Галльской войне. Гай Юлий Цезарь». Никогда не читал и уж, скорее всего, никогда не прочитаю.

– Инга Кронвальде, – повторил бородатый. – И что?

– Я бы хотел повидать ее. Поговорить…

Он удивленно повернулся ко мне. Хотел что-то сказать, но передумал. Снял со стены связку ключей – они висели на вбитых гвоздях, целый ряд гвоздей с ключами.

– Ну, хорошо. Пойдем.

Мы снова шли по коридору, он впереди, я следом; потом спускались по лестнице. Потом снова шли. Он шел молча, лишь ключи едва слышно позвякивали в его руке. Остановились перед дверью, он щелкнул выключателем, после сунул ключ в скважину и провернул с железным хрустом.

Не комната – карцер. Без окон, в низком потолке лампочка в ржавой клетке. До потных стылых стен можно дотянуться, если раскинуть руки крестом. Железная кровать, выкрашенная белой краской.

Она лежала, накрывшись с головой серым солдатским одеялом с трафаретной надписью «Из санчасти не выносить». Из-под одеяла выглядывала маленькая нога – сухая желтая пятка, напоминавшая восковой муляж. Непроизвольно, совсем не думая, я наклонился и натянул одеяло, прикрывая ногу.

– Простите, а можно… – начал я едва слышным шепотом.

– Что вы там шепчете? – перебил он громко. – Говорите нормально. Она, даже если б захотела…

Я попросил его уйти и выключить свет.

55

На ощупь нашел спинку кровати – холодное склизкое железо. Присел на край, положил ладонь на одеяло, шершавое сукно тоже было холодным и влажным. Я нащупал ее плечо, она лежала на боку, лицом к стене. Глаза привыкли к темноте, из-под двери сочился сизый свет из коридора. Как же тут темно, как страшно, господи, как одиноко…

– Бедная моя… милая моя… господи… – Я шептал и гладил колючее одеяло. – Вот я и нашел тебя.

Показалось, что ее плечо вдруг дернулось. Моя рука застыла, я перестал дышать. Нет, тело под одеялом было неподвижным. Провел ладонью вниз по спине, по талии, наткнулся на острое бедро. Твердое, будто дерево. Не расшнуровывая, стянул ботинки и лег рядом. Панцирная сетка заворчала железными пружинами. Я медленно вытянулся. Осторожно обнял и прижался к телу под одеялом. Уткнулся лицом в сырое вонючее сукно, пытаясь уловить дыхание, поймать биение сердца – нет, ничего. Господи, господи, ну зачем же ты так…

– А мы отца сегодня похоронили, – пробормотал я. – Мы с братом.

Голос прозвучал странно, будто и не мой, точно рядом в темноте кто-то бредил. Я провел ладонью по одеялу, тело оставалось неподвижным. Господи, как же тут жутко ночью, как одиноко… Попытался вспомнить лицо: ее глаза, выгоревшие на солнце брови, ее губы, чуть обветренные, чуть припухлые – картинка не складывалась, распадалась на части; ясно виделась лишь пятка – сухая и желтая пятка, страшная и чужая.

– Ну зачем ты меня так пугаешь, Инга? Зачем? – Я обнял ее, бережно прижал к себе. – Хочешь снова испытать меня, да? Как тогда в подземелье? Не надо… Пожалуйста, не надо. Мне очень страшно, гораздо страшнее, чем тогда.

Восковая пятка, торчащая из-под мышиного одеяла с трафаретом «Из санчасти не выносить», – пытаясь избавиться от этого видения, я до боли зажмурился, начал говорить быстрее и громче.

– Ведь я вернулся, видишь, вернулся. За тобой вернулся… Неужели ты могла поверить, что я тебя тут брошу, – вот еще чушь собачья… ведь кроме тебя у меня никого и нет. Никого и никогда – не было и не будет. Ты же знаешь! Знаешь, да?

Мой голос теперь звучал почти нормально, будто я беседовал с кем-то по телефону.

– Оставить тебя тут? В этой норе? Придет же в голову такое! Мы прямо на рассвете рванем отсюда, помчим на всех парусах! До Риги-то рукой подать, часа полтора всего… Надо только заправиться, бензин почти на нуле. А оттуда – в Амстердам… Хотя нет, в Амстердам мы всегда успеем, давай сначала рванем на море – как тебе такой план? Да-да, на море, на теплое море с лазоревой волной и белым парусом на горизонте. Что кинул он в краю родном? Да все и кинул: глупость и злобу, зависть и ненависть – так и мы! Все оставим позади – весь мусор, обломки и потери, эту бесконечную, бессмысленную боль!

Голос мой звучал азартно. Слова казались убедительными. Неожиданно мне стало почти весело.

– Там коралловый риф, он стеной тянется вдоль острова. Я научу тебя нырять с аквалангом – плевое дело, освоишь за час. Акулы? Конечно, есть; они спят в гроте, он так и называется «пещера спящих акул». Там подводное течение, и они могут наконец остановиться и спокойно поспать, ты же знаешь, им нужно постоянно двигаться, этим акулам. А кораллы похожи на карликовые деревья, на алые миниатюрные деревья, ну да – кораллового цвета. Среди веток снуют шустрые рыбки, ярче радуги, честное слово! Рыба-клоун оранжевая, совсем как морковка, рыба-петух на вид воинственна, а на деле безобидна. А вот морского ската, того точно лучше не беспокоить – вон, видишь, у хвоста торчит острое копье?

Вода утром прозрачнее хрусталя, плывешь над рифом, будто в космической невесомости. И теплая – запросто можно нырять весь день, до самого вечера. Но мы выберемся пораньше, ведь нам еще нужно выбрать тебе платье на вечер. За песчаной косой, в пальмовой роще, виднеется тростниковая хижина, там седая креолка с чеканным профилем торгует украшениями из ракушек, коралловыми бусами, шелковыми шарфами и платьями тропических расцветок. Первым делом мы купим тебе соломенную шляпу с широкими полями и белой лентой вокруг тульи; ленту можно завязать в пышный бант, а можно оставить как есть – вечерний бриз будет играть концами ленты как вымпелами на мачте яхты. Насчет платья – решай сама, в этом я, бесспорно, необъективен: мне ведь кажется, что тебе любой цвет к лицу. Да, даже черный, хотя он здесь и неуместен. Нет, я совсем не против красного. Немного тревожный цвет, если быть честным. Вот этот бирюзовый как тебе? – через пару дней твоя кожа станет золотистой, как мед, а через неделю потемнеет до бронзы – уверен, сочетание будет очень эффектным. Да, и вот эти бусы из мелкого жемчуга…

Видишь те развалины на скале? Это руины сахарной мельницы, ее построили еще конкистадоры. Они наткнулись на остров по пути в Америку. Потом тут хозяйничали пираты, над сахарной мельницей реял «Веселый Роджер», а внизу, в этой самой бухте флибустьеры латали такелаж на своих бригах и флипперах. Наверняка в прибрежных банановых рощах зарыт не один сундук с пиастрами. Половина островитян – потомки морских разбойников, да-да, и наша торговка наверняка тоже. Только не разглядывай ее так пристально.

Нам главное успеть на скалу до заката. Что там? Это секрет, мне очень хотелось сделать тебе сюрприз, но, так и быть, я расскажу. Там, на сахарной мельнице, нас ждет ужин. На каменной террасе белой скатертью накрыт стол. Пока мы будем пить ледяное вино из бокалов тонкого стекла и смотреть, как плавится на горизонте солнце, меднолицый рыбак будет жарить на углях омаров. Если долго смотреть на заходящее солнце, то оно становится похожим на огненную дыру в небе, вроде раскрытой печки. А может, так нам показывают вход в ад, кто знает? Вот ты снова смеешься надо мной, говоришь, вечно я фантазирую. Мне трудно возразить тебе, но я все-таки не согласен, что ад находится тут, на земле, и, что именно в нем мы и живем до самой смерти. Не знаю, не знаю…