Валерий Белоусов – Спасти СССР! «Попаданец в пенсне» (страница 68)
Более того, он (канал) там НАД Волоколамским шоссе практически по мосту течёт. Изумительное зрелище! Что с палубы теплохода смотреть на проносящиеся далеко внизу машины, что взглянуть снизу, как неторопливо движется, поблёскивая белоснежными (ну почти белоснежными) бортами красавец корабль, гордо возвышаясь над суетными машинками, несущимися по шоссе…
Жёлтые, просторные, построенные «покоем» корпуса, утонувшие среди тополей, лип и молодых сорокалетних, дубков… Корпус один, корпус два, корпус три, корпус четыре…
Крупнейший в стране медицинский центр, открытый в 1952 году, более тысячи коек. В том числе 303 детских, 69 акушерских и 12 реанимационных.
А впрочем, инфекционных больниц в столице немало — и во всех сейчас лежат страдальцы, защитники Белого Дома, которых отныне иначе как «засранцами» никто не называет.
… — Во-первых, что же и есть либерализм, если говорить вообще, как не нападение (разумное или ошибочное, это другой вопрос) на существующие порядки вещей? Ведь так?
Ну, так факт мой состоит в том, что русский либерализм не есть нападение на существующие порядки вещей, а есть нападение на самую сущность наших вещей, на самые вещи, а не на один только порядок, не на русские порядки, а на самую Россию.
Мой либерал дошёл до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьет свою мать.
Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нем смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё.
Если есть для него оправдание, так разве в том, что он не понимает, что делает, и свою ненависть к России принимает за самый плодотворный либерализм (о, вы часто встретите у нас либерала, которому аплодируют остальные, и который, может быть, в сущности самый нелепый, самый тупой и опасный консерватор, и сам не знает того!).
Эту ненависть к России ещё не так давно иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чем она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова «любовь к отечеству» стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили как вредное и ничтожное. Факт этот верный, я стою за это и…
— Прекратите! — раздался истошный визг. — Какая мерзость! Какая гнусная коммунистическая пропаганда! Что это за Проханов, что за Нина Андреева эту гнусность написала?
— Э… вообще это написал Федор Михайлович!
— Какой еще Федор Михайлович?!
— Достоевский… Идиот!
— Кто, я?!
— Ну не я же… Роман «Идиот», написанный в 1869 году… А ведь будто бы вчера! Как же верно сказал классик!
— Да! И я тоже скажу — насчет жалкой, никому не нужной, провинциальной, но пыжащейся до империи России; и значит, мой лозунг 1991 года, с которым я стоял вместе с товарищами по Демократическому Союзу в Вильнюсе, у захваченных советскими десантниками зданий, всё ещё действителен: «У советского оккупанта нет Отечества, его Родина — танк».
И у российского — тоже нет. У оккупантов не может быть Отечества!
— А у кого Отечество есть? У либералов?
— Прогрессивное человечество давно перешагнуло через жалкую и скудную истину «Твоя Родина всегда права». Русские офицеры в 1863 году отказывались вешать восставших поляков, предпочитая расстрел. Английские диссиденты публично выступали на стороне буров против Англо-бурской войны. Генерал де Голль изменил сдавшейся Гитлеру Франции, был приговорён ею к расстрелу и организовал в Великобритании комитет «Сражающаяся Франция» против Гитлера и против правительства Виши. Немецкие антифашисты сотрудничали с англичанами (дай Бог, чтобы не с СССР). Есть такой лозунг «За вашу и нашу свободу!». Пока мы не научимся спрашивать со своего Отечества строже, чем с чужого, наш путь — к чертям.
И туда нам и дорога.
— Красиво, красиво… Значит, и у либералов Отечества тоже нет… Безродные космополиты, да?
— Лучше быть безродным космополитом, чем вонючим русс… о, опять…
Дробный топот страдальца, затихающий в коридоре, около туалета…
Уже знакомый нам демократический прохожий интеллигент в мятых брюках, и с по-прежнему расстёгнутой ширинкой, тот самый, который в первый день Событий тиранил на Манежной площади несчастного постового милиционера, а потом героически защищал Би-Де, наконец выбрался, после настойчивого стука следующего страдальца, из места, в веке минувшем стыдливо называемого ретирадой…
Проблема прохожего интеллигента заключалась еще и в том, что ночью дежурная медсестра, обеспокоенная его гиперактивным состоянием, воспользовалась испытанными методами карательной психиатрии и насильно вкатила ему полкубика реланиума.
Страдалец наконец крепко уснул…
Вкупе с диареей получилось изумительное сочетание.
До попадания в больницу у Прохожего (будем называть его так — номина сунт одиоза!) белье было не особенно чистым, и что там говорить, не слишком целым (почему-то у него постоянно в паху наличествовала прореха, видимо, от того, что он имел забавную привычку регулярно, задумчиво почёсывать себя там, где свербило. Мне кажется, что двухнедельная немытость есть имманентное свойство настоящего интеллигента!)… теперь же белья и вовсе не было!
Поэтому, когда Прохожий, по своему обыкновению, позабыв кое-что застегнуть, шествовал в задумчивости по больничному коридору, из прорехи ширинки на этот раз высовывался не обычный подол несвежей белой рубашки, той самой, которая с вечной чёрной каймой на воротнике, но жалкий, крохотный, сморщенный, скукоженный интеллигентов кончик.
Встретившаяся ему навстречу фельдшер Купидонова (сорока восьми лет, дважды разведённая, проживающая по адресу город Москва, улица Водников, дом 12, малонаселенная коммунальная квартира 32, звонить два раза, окна в тихий двор, дети взрослые, проживают отдельно, без вредных привычек (регулярное курение папирос «Беломорканал» в количестве трёх пачек в день не в счёт), без материальных проблем, только для длительных и серьёзных отношений — вероятно, человек и впрямь напросвет положительный, за исключением реакции Вассермана, та — строго отрицательная!) вначале даже от неожиданности пришла в некоторую радостно-предвкушающую ажидацию, но, присмотревшись к пациенту повнимательней, быстро утратила возникший было у неё энтузиазм…
Овчинка явно не стоила затраченных бы на… выделку! усилий…
— Что, опять безобразия нарушаем? — грозно, но исключительно для порядка вопросила она, подбоченясь так, что верхняя пуговица на халате цвета давно не стиранного милосердия с трудом удержала рвущуюся наружу её могучую натуру…
— Как вы смеете! — ответно возопил Прохожий, еще переживающий подлое предательство дежурной медсестры, которая гнусно его обманула, назвав седативный препарат витамином, — мерзавка! Убийца в белом халате!
Фельдшер, от изумления вытаращив на Прохожего свои воистину коровьи голубые глаза, на секунду онемела… Это она-то убийца! Да она даже тараканов шлёпанцами не била! А гуманно, аккуратно отлавливала, налив им в блюдечко пива, и потом засовывала их, пьяненьких, соседям в замочную скважину…
Совершенно по-буддистски.
Коммунальная квартира, что вы хотите…
Потом фельдшер широко раскрыла красногубый рот и громогласно, на весь коридор, гаркнула:
— Семёновна!!
— Аюшки, Марьандревна…
— У нас ребята из Кащенки что, еще не уехали?
— Да тут оне, чаи гоняют в ординаторской…
— Кричи их, быстро! Острый случай.
…Двое молчаливых, привычных ко всему санитаров вытащили Прохожего прямо из ретирады, где он опять было собирался уединиться… К сожалению, при фиксации пациент повёл себя не вполне адекватно, поэтому вязали его весьма и весьма жёстко.
А потом, раскачав, с размаху швырнули в заднюю дверь «таблетки»,[90] так, что он пребольно шмякнулся о передний борт.
Взревнув сиреной, «буханка»[91] выехала из решётчатых больничных ворот и отправилась в сторону Канатчикова…
И кто тому виной, что щеколда задней двери оказалась неисправной, и дверца на ходу, когда машину встряхнуло на ухабе, распахнулась? Хреновое состояние московских дорог, даже в самом Центре города, на Маросейке, — обычное следствие деятельности демократической мэрии… Проверено! Чем мэрия демократичнее, тем дороги хуже!
21 августа 1991 года. Семнадцать часов пятьдесят минут. Город Москва, улица Забелина, дом 3, строение 2
Кто не знает, никогда и не найдет укрывшийся в глубине двора домик, который с одной стороны — одноэтажный, а с другой имеет аж три этажа…
Вот такая здесь местность, у Солянки — взбегают неширокие улочки по склонам одного из семи московских холмов, синеют на белом купола Иоаннопредтеченского монастыря… Время здесь поистине остановилось!
Да любезный Читатель и сам видал эти замечательные места в замечательном фильме «Покровские Ворота».
Так же остановилось время и в «Вороньей слободке», как любовно-ласково называли своё смиренное жилище, куда даже участковый местный в одиночку не хаживал, обитатели огромной, во весь этаж, коммуналки, что занимала ровно одну треть упомянутого дома, бывшего купеческого особняка, хранившего в своих облезлых стенах много мрачных тайн…
И фальшивые деньги здесь выделывали, и замарьяживали с бульвара пьяненьких гостей, которых сначала опаивали марафеченным портером, а потом, обобрав и благословив безменом, спускали под лёд Яузы…
В Отечественную кровавосталинские опричники накрыли здесь целую типографию, которая изготовляла поддельные продуктовые карточки. На краденые продукты добрые жители «Вороньей слободки» выменивали у голодных эвакуированных обручальные кольца.