Валерий Антонов – Золото спящей земли (страница 1)
Валерий Антонов
Золото спящей земли
Часть I. Корни
Глава 1. Смерть отца
Ему десять. Он сидит на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу. По краям стекло подёрнуто ледяной корочкой, и от дыхания на нём расплывается мутное пятно. Пётр вытирает его рукавом — ткань мокрая, липнет к запястью.
За окном — ноябрь, слякоть, серые панельные пятиэтажки. Капли дождя стекают по стеклу, обгоняя друг друга. Одна задерживается дольше других, дрожит, будто хочет что-то сказать, и срывается вниз.
Отец умер утром.
Официально — сердце.
Так бабушка сказала Петру. Так она потом скажет соседям. Так запишут в свидетельстве.
Но Петру было десять, и он не спрашивал.
Он просто стоял у окна и смотрел, как дождь стекает по стеклу.
В комнате пахло лекарствами и пригоревшей картошкой. Точнее — сожжённым подсолнечным маслом, которое просочилось сквозь щели дверей и повисло в воздухе. К нему примешивался корвалол, валидол, камфара. Запах беды.
Пётр слышал, как гудят старые трубы отопления, как капает кран на кухне, как мерно урчит холодильник «ЗИЛ». Тишина после смерти оглушительна, и эти звуки — единственное, что не давало ей поглотить квартиру целиком.
Он пытался вспомнить отца.
Но вместо лица всплывали отдельные ощущения, обрывки, как старые фотографии, выцветшие по краям.
Отец пах табаком, машинным маслом и ещё чем-то сладковатым — не то леденцами, не то дешёвым одеколоном, которым он обтирался после работы. Этот запах был резким, но Петру нравился. Он означал, что отец рядом.
Руки у отца были большие, с тёмными трещинами на ладонях, с въевшейся под ногти грязью, которую не отмыть. Когда отец поднимал Петра, эти руки казались несокрушимыми. Но они же могли быть страшными.
Голос — низкий, с хрипотцой. Отец редко говорил ласково. Чаще — коротко, отрывисто, по-мужски. Но иногда, когда был в настроении, он рассказывал истории — и тогда голос становился другим: тёплым, почти детским.
Пётр любил отца.
И ненавидел.
Любил за то, что тот был сильным. Ненавидел за то, что эта сила могла обрушиться на них в любой момент.
Однажды отец принёс ему копилку.
Пётр уже лежал в кровати, когда отец вошёл, сел на край и достал из-за пазухи розового поросёнка. Пластмассового, блестящего, с нарисованной улыбкой.
— Вот, — сказал он. — Копи.
— Зачем?
— На мечту.
Он потрепал сына по голове и вышел.
Пётр держал поросёнка в руках. Тот был лёгкий. Пустой.
Но почему-то казался самым тяжёлым из всего, что у него было.
У Петра была огромная коробка с игрушками. Солдатики. Машинки. Резиновые звери. Всё валилось в одну кучу под кроватью.
Но поросёнку он нашёл другое место.
На подоконнике. В углу. Рядом с кактусом.
Поросёнок стоял там всегда. Даже когда в комнате меняли шторы. Даже когда переставляли мебель.
Пётр клал туда монеты. Иногда — просто так. Иногда — когда отец давал мелочь.
Поросёнок молчал.
Но Петру казалось, что он растёт.
Не от денег. От веры.
Теперь отец умер.
А поросёнок стоял на подоконнике и смотрел на Петра нарисованным глазом.
Пётр не мог к нему прикоснуться.
В день похорон, стоя у гроба, Пётр вспомнил не то, что ожидал.
Не то, как отец катал его на плечах. Не то, как чинил велосипед.
А мелочь.
Однажды вечером отец вернулся с работы злой. Пётр что-то разбил — кажется, чашку. Отец резко встал, замахнулся. Но не ударил. Замер. Потом сел на корточки, взял Петра за плечи и сказал:
— Не бойся. Я не трону.
И ушёл на кухню. Долго сидел там, курил в темноте.
Пётр вспомнил это — и в груди стало горячо.
Отец был непредсказуемым.
У него были периоды, когда он становился тихим, чужим. Мог не разговаривать несколько дней. Сидел перед телевизором, смотрел в одну точку. Или уходил в гараж и возвращался поздно ночью, пропахший спиртным.
Пётр боялся этих дней больше, чем криков.
Когда отец кричал, это было страшно, но понятно. Громко, резко, с ударом кулака по столу. Мать в эти моменты сжималась, становилась маленькой. Пётр замирал.
Но хуже всего было, когда отец молчал. Это молчание висело в квартире, как туча перед грозой. Казалось, что вот-вот случится что-то плохое.
Однажды отец разбил об стену тарелку. Просто так. Не в Петра, не в мать — в стену. Потом долго смотрел на осколки. Сказал:
— Жизнь — дерьмо.
И ушёл в комнату.
Пётр запомнил эти слова. Не потому, что понял их, а потому, что они прозвучали как приговор.
Мать была другой.
Тихая. Усталая. С вечно поджатыми губами.
Пётр видел, как она вздрагивает, когда отец повышает голос. Как она замирает у плиты. Как она потом долго стоит у окна и курит, хотя раньше не курила.
Он жалел её.
Жалел, когда она плакала по ночам. Жалел, когда зашивала старую одежду. Жалел, когда улыбалась через силу.
Но на улице всё менялось.
Когда они шли в магазин, мать накидывала старую шаль. Сутулилась. Шаркала ногами.
Пётр старался идти чуть в стороне.
Если навстречу попадались одноклассники, он делал вид, что не с ней. Отставал. Или ускорял шаг.
Мать замечала. Но молчала.