Валерий Антонов – Сад, который пахнет оливами (страница 2)

Туда, где ещё пахло Сократом. Но уже не было Сократа.

Эти три главы готовы. Хотите, дальше разверну так же подробно пункты 4, 5, 6 и следующие — про сад, тыкву, прогулку, которой не случилось?

4. Сад, который пахнет оливами

Они шли недолго.

Платон шагал впереди, не оборачиваясь. Он уже не выглядел раздавленным — скорее, уставшим, но собранным. Так ходят люди, которые знают дорогу, даже когда у них нет сил идти. Унитазов брёл следом, босые ноги привыкали к земле. Камни покалывали пятки, но он почти не замечал. Он смотрел по сторонам.

Дорога свернула с открытого места в тень. Сразу стало легче дышать. Оливы росли здесь гуще, их стволы были корявые, старые, с глубокими трещинами в коре. Ветки сплетались над головой, и солнце пробивалось сквозь них пятнами — дрожащими, золотыми, как рассыпанные монеты. Пахло травой, нагретой листвой, сухой землёй и чем-то ещё — может быть, водой. Где-то рядом был источник.

Платон остановился.

— Мы пришли, — сказал он. Голос прозвучал иначе — не глухо, как на дороге, а спокойно, почти мягко. Здесь он был дома.

Унитазов огляделся.

Никаких ворот. Никакой таблички. Никакой стены с надписью «Академия». Он ожидал увидеть что-то вроде института — колонны, мрамор, строгий фасад. Вместо этого перед ним был парк. Самый обычный парк. Вернее — роща, которая начиналась прямо от дороги и уходила вглубь, в тень.

Дорожки — не мощёные, просто утоптанная земля — разбегались в разные стороны. По ним можно было ходить, и люди ходили. Унитазов увидел двоих: они шли медленно, склонив головы друг к другу, и о чём-то негромко спорили. Один размахивал рукой, другой качал головой. Слов было не разобрать — далеко. Но сам ритм их речи, чередование голосов, паузы — всё это напоминало что-то очень знакомое. Так спорят слесари в курилке, когда обсуждают, какой вентиль лучше. Только здесь предмет спора был, наверное, другой.

— Это публичный парк, — сказал Платон, заметив его взгляд. — Сюда приходят все, кто хочет. Гуляют. Беседуют. Иногда — просто сидят в тени.

Он помолчал и добавил:

— Мы никого не гоним.

Унитазов кивнул. Ему это было понятно. Он сам всю жизнь работал в местах, куда приходят все, кто хочет, — в подвалах, в котельных, в общественных туалетах. Он знал цену открытых дверей.

Они пошли по одной из дорожек. Земля была мягкая, с примесью песка — здесь, видимо, специально подсыпали. Под ноги попадались мелкие камешки, сухие листья, обломки веток. Унитазов наступил на что-то острое, поморщился, но не остановился. Платон этого не заметил.

Дорожка вывела их на открытое пространство. Небольшая площадка, утоптанная добела, окружённая деревьями. Посередине стояло какое-то строение — не дом, скорее беседка с колоннами. Или навес. Крыша лежала на четырёх каменных столбах, простых, без украшений. Под навесом было пусто, только тень.

— Гимнасий, — сказал Платон, кивнув в сторону строения. — Там занимаются, когда слишком жарко. Или когда дождь.

Унитазов присмотрелся. Под навесом на земле лежали какие-то циновки, стояли кувшины с водой. Сейчас там никого не было — только тень и ветер гулял между колоннами. Он представил, как здесь сидят молодые люди, скрестив ноги, и слушают. Или спорят. Или молчат. Ему вдруг захотелось зайти под этот навес, сесть на циновку и просто сидеть. Просто смотреть, как пылинки танцуют в солнечном луче.

Но Платон уже шёл дальше.

За гимнасием дорожка раздваивалась. Одна тропинка уходила влево, в самую гущу деревьев. Другая — вправо, к какому-то зданию. Небольшому, каменному, с треугольной крышей. Перед ним стояли статуи.

Платон остановился.

— Святилище Муз, — сказал он и указал на здание. — Мы построили его для школы. Там иногда собираемся. Там прохладно.

Унитазов смотрел на статуи. Их было три — женские фигуры, высеченные из светлого камня. Одежды ниспадали складками, лица были спокойные, почти одинаковые. Одна держала в руках что-то круглое — может, свиток? Другая — какой-то инструмент. Третья просто стояла, опустив руки.

Он не знал, что это Грации. Он не знал, что их поставил сюда племянник Платона по имени Спевсипп, о котором он пока даже не слышал. Он не знал, что они символизируют. Он просто стоял и смотрел — на каменные лица, на складки одежд, на пыль, осевшую на мраморных плечах.

— Красивые, — сказал он.

Платон ничего не ответил. Может быть, он уже привык к ним. Может быть, думал о чём-то другом.

Они обошли святилище стороной. За ним открылась ещё одна поляна — поменьше, более уединённая. Здесь стояли скамьи из неотёсанного камня, расставленные полукругом. И ни души.

— Здесь я обычно говорю, — сказал Платон. — Не учу. Просто говорю. Они садятся, — он обвёл рукой скамьи, — и слушают. Иногда спрашивают. Иногда спорят. Иногда мы молчим.

Унитазов подошёл к одной из скамей и сел. Камень был тёплый, нагретый солнцем. Он провёл ладонью по шершавой поверхности — мелкие трещинки, выбоины, следы времени. Сколько людей здесь сидело? Сколько слов было сказано? Сколько вопросов осталось без ответа?

Платон сел рядом. Не на скамью — на землю, прямо в траву. Прислонился спиной к оливковому стволу и закрыл глаза.

Унитазов молчал. Он понимал: старику нужно просто побыть. Не учить. Не объяснять. Просто сидеть в тени, слушать ветер и знать, что рядом кто-то есть.

Сад жил своей жизнью. Где-то в глубине перекликались птицы. Ветер шуршал листьями. Издалека доносились голоса — неразборчивые, но живые. Кто-то смеялся. Кто-то спорил. Кто-то читал вслух, монотонно, нараспев.

Унитазов сидел и дышал. Воздух здесь был другой — не как в палате, не как в городе. Густой, горьковатый, с примесью пыльцы и нагретой смолы. Он входил в лёгкие и оставался там, как обещание.

Он не знал, сколько прошло времени. Тени стали длиннее, солнце сместилось. Платон открыл глаза.

— Хочешь, покажу остальное? — спросил он.

Унитазов кивнул.

Они поднялись и пошли дальше — мимо святилища, мимо гимнасия, в ту часть сада, которую он ещё не видел. Туда, где жили ученики. Туда, где стояли маленькие хижины. Туда, где в одной из них на узкой кровати спал Ксенократ — человек, о котором Унитазов пока ничего не знал.

Но это было впереди.

А пока он просто шёл босиком по тёплой земле, и больничная рубаха хлопала его по коленям, и сад Академа шумел вокруг, и в этом шуме — если прислушаться — можно было разобрать слова. Старые слова. Те, которые говорил Сократ. Те, которые ещё не умерли.

5. Толпа юношей и тыква

Они не дошли до хижин.

Где-то слева, из-за деревьев, послышался шум. Не ветер, не птицы — голоса. Молодые, громкие, перебивающие друг друга. Кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то стучал ладонью по чему-то твёрдому — по камню или по деревянной скамье. Унитазов остановился и повернул голову.

— Идём, — сказал Платон. В голосе не было досады. Скорее — привычка. Так отец говорит о расшумевшихся детях: мол, пойдём посмотрим, что у них там.

Они свернули с дорожки и пошли через деревья. Оливы расступились, и открылась ещё одна поляна — шире, чем та, со скамьями. Здесь земля была вытоптана сильнее, трава росла только по краям. Посередине — несколько больших плоских камней, на которых можно сидеть. И на этих камнях, и на земле вокруг них, сидели люди.

Человек десять, может, двенадцать. Почти все молодые — лет по двадцать, двадцать пять, у некоторых ещё не росла борода. Одеты просто: хитоны, сандалии, у кого-то плащ, свёрнутый под бок. Они сидели полукругом, лицом к центру, где на самом большом камне сидел кто-то ещё — постарше, с резкими чертами лица и короткой бородой. Он как раз говорил, размахивая рукой, и голос у него был громкий, с хрипотцой.

— ...И я утверждаю, — донеслось до Унитазова, — что это — трава! Обыкновенная трава! Потому что растёт из земли, имеет листья и стебель, и не имеет коры!

— Трава не бывает такой большой! — выкрикнул кто-то из полукруга. — У неё плод — с человеческую голову! Трава не даёт таких плодов!

— А дыня? — парировал первый. — Дыня — тоже трава? А огурец?

Платон тронул Унитазова за локоть и кивком указал на место в тени, под крайней оливой. Они отошли туда и сели. Никто не обернулся на них — все были поглощены спором.

Унитазов присмотрелся. В центре круга, прямо на земле, лежала тыква. Самая обыкновенная тыква — продолговатая, зеленовато-жёлтая, с пупырчатой кожурой. Какая-нибудь тёща на рынке продала бы такую за копейки. Но здесь, судя по накалу спора, это была не просто тыква. Это была загадка. Проблема. Предмет науки.

— Это дерево! — крикнул третий, совсем юный, почти мальчишка, с пухом на щеках. — У неё твёрдая кожура, почти как кора. И внутри — семена, как у любого дерева!

— Семена бывают и у травы, — возразил ему сосед, лысоватый, с умным лицом. — Ты путаешь род и вид.

— Ничего я не путаю! Аристотель, скажи ему!

Унитазов дёрнулся. Аристотель? Тот самый, о котором он краем уха слышал от Платона? Тот, который «докучал» и «вынудил уйти в сад»? Он вгляделся в говорившего. Это был как раз тот, постарше, с резкими чертами и короткой бородой. Он сидел на камне, подавшись вперёд, и глаза его блестели. Не злобно — азартно. Ему нравилось спорить.

— Я не говорю, что это дерево, — сказал Аристотель громко. — Я говорю, что мы должны сначала определить род. К чему она принадлежит по сути? Не по внешнему виду, а по сути. Что делает тыкву тыквой?