Валерий Антонов – Неокантианство Восьмой том. Сборник эссе, статей, текстов книг (страница 27)

Идеализм и реализм в сфере философской критики

[Попытка понимания].

В той исторической форме, которую философская критика обрела у своего основателя, идеализм и реализм оказываются тесно связанными друг с другом. Это, в свою очередь, исторически объясняет, что в настоящее время «реалисты» и «идеалисты», как бы они ни отличались друг от друга, восходят к Канту, более того, в современном кантианстве можно даже выделить группу идеалистов и группу реалистов. Но сам этот общий исторический контекст указывает на то, что с систематической точки зрения эти две группы не вполне самостоятельны. Кроме того, следует сразу же учесть, что сам Кант в своей первой крупной критической работе охарактеризовал свою философию как «трансцендентальный идеализм», но в той же своей крупной работе он назвал идеализм» плахой философии и вообще человеческого разума» и написал специальное «Опровержение идеализма». Если обратить на это хотя бы небольшое внимание, то сразу же возникает настоятельная потребность провести резкое различие между идеализмом и идеализмом, как это делал сам Кант, и выделить характеристику «трансцендентальный». Тогда между идеалом и идеализмом возникнет большее различие, чем между идеализмом и реализмом в критике. Действительно, наконец, между ними может быть достигнуто единство, которое, пусть даже только для специалиста, должно быть понятно ему очень просто и сразу.

Поскольку «Kant-Studien» не привержены односторонне какому-либо так называемому «направлению», то, исходя из описанных исторических и систематических фактов, будет оправдано, если в замечаниях профессора Мессера реалистическая точка зрения получит свое слово и будет предпринята попытка примириться с идеализмом, о чем я сейчас и попробую рассказать. Мессер обращается к «Введению в философию» Виндельбанда потому, что, как он метко подчеркивает, оно «замечательно представляет идеалистическое направление современного неокантианства». И если Мессер хочет прояснить разницу между этими двумя направлениями «хотя бы в обсуждении понятия истины и соотношения ценности и бытия», то я считаю, что именно в них может быть открыта возможность более глубокого философского понимания, более того, оно может даже стать кульминационным. Мы можем даже начать такое понимание на основе более элементарных проблем, тем более что Мессер время от времени намекает и на разнообразие форм идеализма, которые на самом деле объединяет только лингвистическое обозначение. К сожалению, одно и то же название затушевывает разницу в вопросе, так что лучше противопоставить подлинный и строгий, т.е. трансцендентальный идеализм субъективизму, спиритуализму и, наконец, солипсизму, пусть даже в именовании.

Поэтому вызывает некоторое удивление, когда Мессер, только указав на различие между трансцендентальным, или, как он предпочитает говорить, «объективным» идеализмом, субъективным идеализмом и, по крайней мере, солипсизмом, тут же пытается вновь затушевать это различие и еще придерживается странного мнения, что «объективный» идеализм также «ведет обратно» к «субъективному» идеализму, а последний в конечном итоге «совпадает» с солипсизмом. Здесь, конечно, мы имеем прямо противоположное тому, к чему я призывал: вместо различения разных объективно значимых вещей даже в обозначении – соединение их, несмотря на различие в обозначении. В связи с этим хорошо бы, прежде всего, вспомнить одно из принципиальных высказываний Отто Либманна:

«Правильность мышления, – говорит Либманн, – в значительной мере состоит в четкости различения; когорта упрямых заблуждений обязана своим упорным пребыванием путанице, то есть смешению того, что должно быть резко разграничено».85

Если мы сейчас спутаем здесь принципиальные различия, то, если подвести конкретные исторические факты под эти общие принципиальные точки зрения, последствия будут просто чудовищными: если субъективный идеализм «совпадает» с солипсизмом, то и Беркли «совпадает» со Штирнером. Если объективный идеализм» возвращается» к субъективному идеализму, то это означает возврат к Беркли и, поскольку последний «совпадает» со Штирнером, скатывание к банальностям «единственного и его собственности». Опровержение Кантом субъективного идеализма, его протест против «доброго Беркли» превращается в чистый фарс, сам «трансцендентальный идеализм» становится «скандалом для философии и общечеловеческого разума», сам Кант окончательно превращается в пустоголового и недалекого мыслителя, лепечущего пустые слова без минимальной осмысленной мысли. Уточню: я, конечно, далек от желания сказать, что Мессер, оставленный всеми богами разума и науки, занимался такой глупой болтовней или хотя бы на мгновение имел в виду такие вздорные вещи. Тем более не стоит ожидать такой инсинуации от меня, поскольку я на полном серьезе также придерживаюсь субъективной возможности понимания с учетом объективного контекста. Но я действительно не хотел бы больше вступать в научную дискуссию с теми, кто сегодня еще хочет объединить Канта, Беркли и Штирнера. Я лишь хочу отметить, что предпосылки выводимости таких бессмысленных, даже смехотворных следствий для конкретных исторических фактов кроются в отсутствии разграничения принципиальных точек зрения. И именно потому, что в наши дни приравнивание Канта, Беркли, Штирнера в конкретике должно сразу же стать очевидным как чудовищное даже для не очень острого, более того, даже для довольно притупленного чувства, именно поэтому протонный псевдос [первая ошибка, первая ложь – wp] в принципиальном приравнивании трансцендентального и субъективного идеализма и солипсизма также может быть прослежен самым простым образом по правилам опровержения.

В таком утверждении a limine [с самого начала – wp] уже не распознается теоретический вопрос о трансцендентальном идеализме. Теоретически он действительно ставит вопрос о «возможности опыта», но не в смысле «возможен ли», а «как» он возможен, отталкиваясь от реальности опыта, от факта эмпирической науки, чтобы раскрыть условия его реальной, объективной, а не формальной возможности. Именно это еще больше отличает трансцендентальную философию как трансцендентальную объективную логику от всякой чисто формальной логики. И именно из опыта, возможного в этом трансцендентально-содержательном смысле, трансцендентальный идеализм способен опровергнуть субъективный идеализм. Ведь поскольку последний превращает «предметы вне нас» в простое субъективное «воображение», он, согласно эксплицитному объяснению самого Канта,86 вообще не может говорить об опыте в строгом смысле слова; он остается ограниченным «простым воображением», причем так, что именно в этом ограничении он не может даже понять, что даже сознание субъективного состояния, например «воображения», «возможно только через вещь вне меня, а не через простое представление о вещи вне меня» в силу детерминации времени.

При этом, однако, всякому способному к проницательности человеку уже ясно: фраза Шопенгауэра: «Мир – это мое представление» также не имеет места в трансцендентальном идеализме, ни малейшего места. Относить ли теперь «esse = percipi» [быть = воспринимать – wp] к божественному духу в субъективном идеализме Беркли, или к «глупому дьяволу»: «воле» в феноменализме Шопенгауэра, или к ограниченному индивидуальному духу в солипсизме – это действительно различия, широкие как небо, трудно или почти или совсем не преодолимые, т.е. отнюдь не совпадающие взгляды. Но из опровержения трансцендентальным идеализмом (восхитительный гнев Шопенгауэра по поводу «опровержения» Канта – лишь проба примера) точно так же вытекает общее для них равнозначное уравнение: esse = percipi; и действительно, независимо от того, видит ли человек в самой пространственности свойство, абсолютно и внутренне принадлежащее вещам, или же он с самого начала говорит о пространстве в соответствии с глупостью Шопенгауэра: «пространство существует только в моей голове», т.е. просто в воображении. Во втором случае вещи в пространстве также должны без лишних слов стать просто идеями, как в первом случае они должны стать не-вещами вместе с самим не-вещим пространством.

Объективность «вещей вне нас» теряется в любом случае, если не признавать объективного математического закона в самом пространстве, а видеть в нем либо просто идею, либо абсолютную действительность. Таким образом, радикальный реалистический догматизм в отношении понятия пространства, как и субъективизм, приводит к иллюзионизму в отношении действительности «вещей вне нас». А действительность «вещей вне нас» в отношении понятия пространства может быть обеспечена только в том случае, если пространство понимается математико-логически как «systema relationum», как система отсчета. Конечно, объективный закон пространства – это только один из аспектов обеспечения «вещей вне нас». Полную защиту может обеспечить только понятие познания в его общей логической функции. Ведь трансцендентальное пространственное отношение – это та детерминация, исходя из которой даже самое простое мышление может элементарным образом осознать, что трансцендентальный идеализм далек от того, чтобы вернуть реальность объектов в субъект. Претензия на эту реальность, которую предъявляет реализм, также прямо признается трансцендентальным идеализмом в качестве законной, и он полностью согласен с реализмом в том, что реальность и действительность остаются, даже если они не воображаются в субъективном сознании. Поэтому трансцендентальный идеалист не настолько безумен, чтобы считать себя отцом своих родителей. Он знает, что он сын своих родителей, и что его родители были не только до того, как он сам мог их представить, но и до того, как он сам существовал. Он знает, что они его родители именно потому, что обязан им своим существованием. Даже трансцендентальный философ уже не нуждается в таком «просвещении». Их уже сегодня «просвещают» об этом ex offico [ex officio – wp] в школе. Поэтому трансцендентальный идеалист, как достаточно ясно и четко подчеркивает и Виндельбанд, далек от желания «вывести чуждое содержание, мир тел, из сущности сознания».