Валерий Антонов – Между интуицией и анализом: Путеводитель по философской мысли эпохи кризиса и обновления (1880–1955) (страница 1)
Между интуицией и анализом: Путеводитель по философской мысли эпохи кризиса и обновления (1880–1955)
Предисловие
Предлагаемая читателю «История философии» – не перевод, а самостоятельное сочинение, созданное по следам и в русле фундаментального труда Фредерика Коплстона. Оно наследует его ключевые принципы, стремясь донести их до современной аудитории.
Эта книга обращена к двум главным группам читателей. Во-первых, к тем, кто делает первые шаги в постижении философии и нуждается в надежном, ясном проводнике. Во-вторых, к специалистам из иных областей знания, которые стремятся понять логику и эволюцию философской мысли, чтобы обогатить свой интеллектуальный горизонт. Мы убеждены, что ясность изложения и стремление сделать сложные системы и их взаимосвязи доступными для понимания не должны вести к вульгарным упрощениям – к сожалению, частому недостатку многих вводных работ. Здесь читатель найдет баланс между прозрачностью мысли и уважением к глубине предмета.
Подобно Коплстону, автор следует высокой степени научной строгости и объективности, опираясь на достижения современной историко-философской критики. Краеугольным камнем подхода является рассмотрение любой философской системы в ее историческом контексте и обусловленности. Лишь понимание этой конкретной отправной точки позволяет по-настоящему постичь raison d'être идей того или иного мыслителя. Однако, как справедливо полагал Коплстон, одного контекста недостаточно. Для подлинного понимания требуется определенная интеллектуальная «симпатия» – усилие, чтобы встать на место философа и заново, вместе с ним, продумать его аргументы и интуиции. Только так можно проникнуть внутрь философской системы, увидеть ее изнутри, уловить все ее нюансы и особенности.
Настоящее сочинение, сохраняя эту двойную установку – на историческую объективность и на внутреннее, сопереживающее понимание, – также наследует аналитическую и критическую проницательность, характерную для британской традиции, к которой принадлежал Коплстон. Поэтому предлагаемый путь по истории философии будет отличаться от трудов континентальных авторов не только методом, но и особым вниманием к течениям мысли, развивавшимся в англосаксонском интеллектуальном пространстве, – течениям, оказавшим решающее влияние на проблемное поле философии XX века и наших дней.
Надеемся, что эта книга, следуя канве коплстоновского замысла, поможет читателю не просто узнать набор доктрин и имен, но и пережить философию как живой, развивающийся диалог великих умов о самых важных вопросах человеческого существования.
Британский эмпиризм.
Глава I. Утилитаризм как социальная философия: от Бентама к Миллям (генезис, доктрина и внутренние противоречия).
1. Предварительные замечания.
Эволюция британского эмпиризма после Юма не ограничивается университетской философией. Хотя шотландская школа здравого смысла Томаса Рида и последующий академический идеализм временно доминировали в профессорской среде, эмпиристская традиция продолжала существовать и развиваться вне стен университетов, найдя новое выражение в утилитаристском движении XIX века. Его истоки прослеживаются в творчестве Иеремии Бентама, чье становление пришлось на конец XVIII столетия, но реальное влияние проявилось уже в следующем веке. Между классическим эмпиризмом и утилитаризмом существует отчетливая преемственность, выраженная в методологическом единстве. Бентам и его последователи, подобно Юму, применяли метод редуктивного анализа, сводя сложные явления к простым элементам, и опирались на принципы ассоциативной психологии, разработанные в XVIII веке. Прямое интеллектуальное родство Бентама с Юмом подтверждается и тем, что чтение «Трактата о человеческой природе» стало для него откровением, особенно в части критики теории общественного договора и утверждения полезности как основы добродетели.
Однако при сохранении методологического ядра произошел существенный сдвиг в акцентах и практических задачах. Если классический эмпиризм, включая Юма с его проектом науки о человеческой природе, был в первую очередь ориентирован на теоретическое понимание мира, познания и морали, то утилитаристское движение приобрело ярко выраженный практико-реформаторский характер. Его главной целью стала не интерпретация, а преобразование социальной реальности – правовых, политических и моральных институтов. Эта преобразовательная энергия была востребована либеральными и радикальными кругами английского среднего класса, стремившимися к реформам в противовес консервативной традиции, усилившейся после Французской революции. Философская упрощенность утилитаризма, его кажущаяся понятность и опора на ясный принцип наибольшего счастья наибольшего числа людей стали не слабостью, а силой, превратив его в эффективный инструмент социальной критики и политического действия.
Таким образом, утилитаризм предстает как закономерное развитие и социальная адаптация эмпиристской традиции в новых исторических условиях. В его эволюции внутри XIX века автор выделяет две основные фазы: первоначальный философский радикализм Бентама и последующую, более утонченную и расширенную версию, разработанную Джоном Стюартом Миллем. Обе фазы, объединенные общим индивидуалистическим пафосом и ориентацией на общественное благо, противопоставляются третьей, более поздней фазе – политическому идеализму, заимствовавшему из немецкой и греческой мысли органицистскую концепцию государства.
Обращение к личности и наследию Иеремии Бентама в качестве отправной точки для анализа утилитаристского движения XIX века обусловлено не столько его абсолютной философской оригинальностью, сколько его уникальной ролью систематизатора и практического катализатора. Хотя принцип полезности, который он положил в основу своей системы, не был его изобретением – его истоки прослеживаются у Хатчесона, Беккариа, Пристли, Юма и Гельвеция, – именно Бентаму принадлежит заслуга его радикального, последовательного и всеохватного применения к сферам морали, законодательства и социальных институтов. Его фигура знаменует собой качественный переход от теоретического эмпиризма XVIII века к эмпиризму деятельному, реформаторскому. Бентам становится центральным звеном, соединяющим интеллектуальную традицию с политической практикой: он трансформирует философский принцип в рабочий инструмент для критики и преобразования действительности. Его жизнь и труды демонстрируют эволюцию от частных вопросов правовой и пенитенциарной реформы к осознанию необходимости тотальной политической реконструкции как условия любого иного прогресса.
Ключевым представляется методологическое единство Бентама с его предшественниками-эмпиристами, выражающееся в приверженности редуктивному анализу и ассоциативной психологии, что обеспечивает преемственность традиции. Однако его радикальный рационализм, безразличие к исторической традиции и неприятие теорий естественного права или общественного договора как «бессмыслицы» задают новое, антитрадиционалистское и антиинтуитивистское направление мысли. Его изначальная ориентация не на гуманистический пафос, а на критерии рациональной эффективности и полезности системы подчеркивает характерный для него холодный, почти инженерный подход к социальным проблемам. Труды Бентама, часто публиковавшиеся фрагментарно и благодаря усилиям последователей вроде Дюмона или Джеймса Милля, формируют не столько законченную догматическую систему, сколько обширный проектный арсенал – от Паноптикона как модели тотального социального контроля до конституционных кодексов. Таким образом, начало анализа с Бентама оправдано его ролью создателя парадигмы: он не только унаследовал и переработал идеи предшественников, но и конституировал утилитаризм как влиятельное общественно-политическое движение, определившее интеллектуальную и реформаторскую повестку для последующих мыслителей, включая Джона Стюарта Милля.
Ядро бентамизма составляют два взаимосвязанных постулата: психологический гедонизм как описательная антропология и принцип полезности как нормативный императив. Согласно первому, человек неизбежно подчиняется «двум верховным властителям» – удовольствию и страданию, что представляет собой не моральный выбор, а непреложный факт человеческой природы. Однако Бентам переводит это описание в нормативную плоскость, утверждая, что единственным рациональным критерием добра и зла является способность действия увеличивать или уменьшать общую сумму счастья. Таким образом, принцип полезности (или наибольшего счастья) провозглашается не просто констатацией фактического стремления, а объективным мерилом моральности, преобразующим индивидуальную погоню за удовольствием в задачу максимизации коллективного благосостояния.
Логика этой системы требует инструмента для соизмерения и расчета «счастьесозидающих» последствий действий, что находит выражение в гедонистическом исчислении. Оно предполагает количественную оценку удовольствий и страданий по параметрам интенсивности, продолжительности, определенности, близости, плодотворности, чистоты и – применительно к сообществу – распространенности. Несмотря на очевидную практическую трудность, а зачастую и невозможность точного математического расчета, сама эта модель выполняет критическую функцию, рационализируя моральные и законодательные решения, переводя их из сферы интуиции или традиции в область взвешенного, пусть и приблизительного, учета последствий.