Валерий Антонов – История тетради слесаря-сантехника Унитазова, найденная мальчиком Сократом (страница 1)

Валерий Антонов

История тетради слесаря-сантехника Унитазова, найденная мальчиком Сократом

Аннотация

Десятилетний Сократ находит в овраге тетрадь в клетку и ржавый разводной ключ. Несколько строк на греческом: «Я уже встретил Сократа... Передайте Алисе. Её папа — чистый». Мальчик ещё не знает, что держит послание из будущего, написанное человеком, который пока не родился.

Спустя много лет к колодцу Эннеакрунос выпадает из времени слесарь-сантехник Виктор Унитазов — алкоголик, потерявший семью, уверенный, что его фамилия означает пожизненный позор. Сократ узнаёт его. По ключу. По словам. По тому, что прочитал ещё в детстве.

Так начинается дружба, переворачивающая душу. Но тетрадь — это не просто исповедь. Умирая, Унитазов записывает в ней беседы с Платоном, Аристотелем, Диогеном, Сенекой, Эпиктетом и Марком Аврелием. Тетрадь странствует сквозь века — через костры, библиотеки и войны, — пока не попадает в руки Иммануила Канта. Но о том, что случилось дальше и как звёздное небо над головой связало кёнигсбергского затворника со слесарем из хрущёвки, — вы прочтёте в следующем рассказе.

Пролог. Находка

Сократ нашел ее в овраге за гончарными мастерскими — там, куда сбрасывали битый кирпич, золу и ненужный хлам. Он забрел туда случайно, убегая от соседских мальчишек, которые снова дразнили его «пучеглазым силеном». Овраг был тихим, заросшим сухим чертополохом. Пахло прелой золой и мокрой глиной.

Он хотел уже уходить, когда заметил торчащий из кучи золы странный предмет. Не камень, не черепок, не дерево. Что-то темное, блестящее, неестественно ровное.

Сократ нагнулся и потянул. Предмет поддался не сразу — он застрял в спрессованной золе, словно его закопали здесь нарочно. Мальчик дернул сильнее, упал на спину, но добычу не выпустил.

В руках у него оказался металлический инструмент. Тяжелый. Холодный. С длинной ребристой рукоятью, покрытой облупившейся красной краской. С подвижной челюстью, которая раздвигалась, если крутить червячный винт. Металл был гладким в одном месте, шершавым в другом, и пах иначе, чем афинская бронза — резче, кислее, с примесью чего-то неведомого.

— Что ты такое? — спросил Сократ вслух. Он никогда не видел такой тонкой работы. Даже у лучших кузнецов Афин не получалось сделать металл таким ровным, без единого следа молота.

Он сел на землю, забыв про мальчишек, про царапины на коленях, про всё на свете. И начал разглядывать находку.

Рядом с инструментом, в том же слое золы, лежало нечто еще более странное. Сократ поначалу принял это за кусок спекшейся глины, но, отряхнув пепел, понял: это прямоугольный предмет, обернутый в потрескавшуюся, задубевшую кожу. Кожа была не козья и не овечья — слишком тонкая, слишком ровная, с тиснеными буквами, которых он не мог прочесть.

Он раскрыл предмет.

Внутри оказались листы. Десятки, нет, сотни тонких, пожелтевших, хрупких, как крылья цикады, листов. Не папирус — папирус был грубее, волокнистее. Эти листы были гладкими, расчерченными ровными линиями в клетку. И они были исписаны.

Сократ поднес тетрадь ближе к глазам. Буквы. Много букв. Но не греческие, не финикийские, не египетские. Какие-то другие — угловатые, со странными закорючками. Некоторые были похожи на перевернутые греческие буквы. Другие не походили ни на что.

Он перевернул обложку. На внутренней стороне, прямо по коже, было нацарапано коряво, но разборчиво — уже по-гречески:

«Я, Виктор Петрович Унитазов, сантехник... За это время я встречу всех великих философов. Я уже встретил Сократа. Он... говорит, что я — не дерьмо, а мастер течения... Если вы, кто это читает, — передайте Алисе. Моей дочке. Пусть знает: её папа — чистый. Её папа — философ».

Сократ прочитал — и замер.

Там было его имя.

Там было его имя, написанное человеком, который называл себя сантехник — слово, которого мальчик никогда не слышал. Человеком, который писал на неведомом языке странными округлыми буквами, а потом перешел на греческий. Человеком, который просил передать что-то дочери — так, будто писал из подземного царства.

Сократ сжал тетрадь в руках. Сердце колотилось где-то в горле. Он не понимал почти ничего. Но одно он понял сразу: этот предмет — послание. Этот Виктор — он знал Сократа. Вернее, узнает когда-нибудь. Или уже узнал. Или узнает через много лет. Время вдруг перестало быть прямой линией — оно свернулось, как змея, кусающая собственный хвост.

Мальчик осторожно, почти благоговейно, положил тетрадь на колени. Рядом лег тяжелый инструмент с раздвижной челюстью — разводной ключ.

Сократ не знал, для чего он нужен. Но он чувствовал: этот инструмент — как скипетр. Скипетр неведомого царя, который правит тем, чего Сократ пока не понимает. Может быть, водой. Может быть, грязью. Может быть, самой истиной.

Он поднял ключ. Тяжелый. Солидный. Словно оружие, но не для войны. Для чего-то другого.

— Сантехник, — произнес он вслух, пробуя слово на вкус. — Унитазов.

Слова были варварскими, неуклюжими. Но за ними что-то стояло. Что-то важное.

Он завернул тетрадь в край гиматия, спрятал от чужих глаз. Ключ засунул за пояс — так, как, сам того не зная, носил его тот, другой, из будущего.

— Я узнаю, кто ты, — сказал Сократ тихо, обращаясь не то к тетради, не то к самому небу. — Я узнаю, что значат эти слова. И я передам твои слова твоей дочери. Даже если для этого мне придется спросить всех. Даже богов.

Он выбрался из оврага. Солнце садилось за Акрополем. В руке у мальчика был инструмент, которого еще не изобрели. За пазухой — тетрадь, исписанная человеком, который еще не родился.

Внутри тетради, на первой странице, корявым почерком было выведено:

«Я — не позор. Я — чистый. Я — вода».

И маленький Сократ, сын каменотеса и повитухи, пошел домой. Он еще не знал, что этот день — начало. Начало всего.

Завтра он откроет тетрадь снова. И начнет читать. И мир станет шире, чем он думал. Гораздо шире.

Часть первая. ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ МАЛЕНЬКОГО СОКРАТА

Алопека, предместье Афин. Ранняя осень, около 460 год до нашей эры.

Сократу десять лет.

Пролог к части. Утро после находки

Тетрадь лежала под циновкой — там, где мать не нашла бы её, даже если бы вздумала перетряхивать все вещи. Сократ проснулся рано, до крика петуха, и первым делом сунул руку под циновку. Тетрадь была на месте. Холодная кожа обложки, хрупкие пожелтевшие листы, незнакомые буквы. И греческие слова, врезанные как гвоздём: «Я уже встретил Сократа... передайте Алисе... её папа — чистый».

Он провёл пальцем по строчке, где было его имя. Сократ. Это написал человек, которого он никогда не видел. Человек по имени Виктор Унитазов. Сантехник.

Тяжёлый разводной ключ лежал рядом, под циновкой, как оружие, спрятанное до срока. Сократ взял его, взвесил в руке. Металл нагрелся от тела за ночь, стал почти тёплым, почти живым.

— Кто ты? — прошептал мальчик. — И почему ты встретил меня?

Тетрадь молчала. Но внутри, под обложкой, хранились сотни исписанных страниц. Ответы — или новые вопросы.

Он спрятал тетрадь и ключ обратно. Сегодня был обычный день. Мать позовёт за водой, отец — в мастерскую, учитель — читать Гомера. Обычный день. Но внутри Сократа что-то изменилось навсегда.

Потому что теперь у него была тайна. И целая тетрадь вопросов, которые ждали своего часа.

ПРОБУЖДЕНИЕ: Шерсть и дыхание

Он открывает глаза до крика матери. В доме серый полумрак, пахнет остывшей золой и овечьим молоком. Плащ колет шею — он ведет пальцами по грубой шерсти, в одну сторону гладко, в другую царапает. Почему у ткани есть направление? Есть ли направление у мыслей?

Он прижимается щекой к глиняному полу. Прохлада. Выдыхает — на глине остается туманное пятно. Доказательство, что внутри него живет невидимое дыхание. Он смотрит на пятно, пока оно не исчезает.

— Сократ! Вставай, пока звезды не погасли! — голос матери.

Он вскакивает. Натягивает хитон, затягивает пояс. Сандалии? Нет, он их опять не наденет — пыль приятнее. Но прежде чем выйти, он на секунду задерживается у циновки. Тетрадь на месте. Ключ на месте. День начинается.

У КОЛОДЦА: Упавший кувшин

Улица уже проснулась. Где-то кричит осел, пахнет дымом и свежим хлебом. Сократ тащит гидрию к фонтану Эннеакрунос. Очередь. Впереди старый гончар Леонт, ворчун, рассказывает соседу о судебной тяжбе:

— ...а судья, говорю тебе, Никий, посмотрит на мой грязный хитон и на его перстень, и всё — право ушло к Аиду...

Сократ греет уши. И тут — грохот! Кувшин выскальзывает из рук Леонта и катится к сточной канаве. Сократ бросается, ловит его в сантиметре от грязи. Прижимает к животу, отряхивает рукавом, подает двумя руками.

Леонт, смягчившись:

— Ловкий ты, Софронисков сын. Спасибо.

Сократ не отпускает кувшин. Смотрит снизу вверх:

— Дядя Леонт, а ты сказал — право ушло. Но если у права нет ног, как оно уходит? И разве оно пахнет серебром, чтобы судья чуял его носом?

Пауза. Леонт смотрит на мальчика, потом на кувшин, потом снова на мальчика. Ворчун не сердится — он задумался.

Леонт (медленно):

— Хм. Не пахнет... но богатый может нанять оратора. А оратор — это язык права.

Сократ (тихо, будто сам себе):

— Язык права... Но если я куплю язык, он же всё равно останется языком, а не правом. Значит, право можно заменить языком?

Кто-то в очереди хмыкает. Леонт чешет бороду. Он не знает ответа. Но он не прогоняет мальчика — он кивает ему, будто признавая право спрашивать.