Валерий Антонов – Хакер. Калибровка (страница 3)
Он знал, что кого-то любил. Он не помнил, кого.
Он знал, что ему было больно. Он не помнил, как эта боль ощущалась.
Тишина вымывала из него последние остатки человеческого. Он чувствовал это — и ничего не мог с этим сделать.
На пятый день он сдался.
Он написал рапорт. Сухо, по форме, но с аргументацией, которую, как он надеялся, система сочтёт рациональной: «Сенсорная депривация снижает мою эффективность. Отсутствие аудиальных стимулов приводит к избыточной фокусировке на внутренних процессах и снижению скорости обработки внешних данных. Рекомендую разрешить прослушивание музыки в нерабочее время».
Он отправил рапорт и стал ждать.
Такт 5. Видеоконференция
Ответ пришёл не сразу. Прошло три дня. Три дня тишины, которую он заполнял подсчётом трещин в бетоне.
А потом его вызвали.
Не в кабинет — такие встречи происходили лично, с глазу на глаз. Его привели в конференц-зал — небольшое помещение с длинным столом и огромным экраном на стене. За столом уже сидели Райс и Рид. Резников, как всегда, стоял в углу, в тени. Но главное было на экране.
Генерал Маршалл.
Сэм видел его впервые. Пожилой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, как старый дуб — трещинами. Глаза — холодные, воспалённые, с красными прожилками. Он явно не спал. За его спиной виднелась карта — Сэм мгновенно считал координаты и понял, что это Пентагон, подземный уровень.
Рядом с генералом, на split-screen, виднелись ещё двое. Первый — мужчина в штатском, лысеющий, с нервными пальцами, которые постоянно что-то набирали на невидимом планшете. Второй — женщина в форме, с жёстким лицом и глазами, которые, казалось, сканировали Сэма так же пристально, как он сам сканировал данные.
— Это он? — голос генерала был сиплым, раздражённым. Он обращался к Райс, даже не глядя на Сэма.
— Так точно, сэр. Объект 47. Тот самый.
Генерал наконец перевёл взгляд на Сэма. Между ними было расстояние в сотни миль и толща железобетона, но Сэм физически ощутил давление этого взгляда. Так смотрят на дорогую технику, которая дала сбой.
— Значит, ты тот самый мальчишка, который сломал проект «Зеркало»?
Сэм не знал, что ответить. Он не помнил проект «Зеркало». Архив молчал.
— Он не помнит, — вмешалась Райс. — Процедура обнуления прошла успешно. Личностная матрица стёрта. Перед вами чистый лист.
— Чистый лист? — генерал хрипло рассмеялся. — Фогель тоже говорил, что у него всё под контролем. И где теперь Фогель? Где его проект? Где миллиарды долларов, которые мы вбухали в эту чёртову программу?
Лысеющий мужчина на экране — Сэм предположил, что это финансовый контролёр, — подался вперёд:
— Генерал, если позволите... Смета проекта «Тихое небо» уже превысила первоначальный бюджет на сорок процентов. Конгресс задаёт вопросы. Если мы не покажем результат в ближайшие полгода, программу закроют. И тогда...
— Я знаю, что тогда! — рявкнул генерал. — Тогда эти чёртовы нейросети сожрут нас раньше, чем мы успеем понять, что это вообще такое. — Он перевёл дыхание и снова уставился на Сэма. — Ладно. Что ему нужно?
Райс взяла планшет.
— Объект подал рапорт. Он просит разрешить прослушивание музыки в нерабочее время. Аргументирует снижением эффективности из-за сенсорной депривации.
— Музыки? — генерал выглядел так, будто ему только что предложили выдать государственную тайну за банку пива. — Ему что, детский сад устроить?
— Я бы не рекомендовала, — сказала женщина в форме. — Любые несанкционированные стимулы могут повлиять на его когнитивную матрицу. Мы не знаем, как аудиальные паттерны отразятся на его алгоритмах.
— А я бы рекомендовала, — неожиданно вмешалась Райс.
Все посмотрели на неё.
— Объект 47 показал производительность, в четыре раза превышающую показатели лучших аналитиков АНБ. Он раскрыл две сети за три месяца. Если сенсорная депривация снижает его эффективность, мы должны устранить этот фактор. Это рационально.
— Рационально? — генерал скривился. — А то, что он начнёт чувствовать что-то, что мы не сможем контролировать, — это рационально?
Резников, до сих пор молчавший, произнёс из своего угла:
— Если у объекта появится привязанность к чему-то неодушевлённому — например, к музыке, — это даст нам дополнительный рычаг контроля. Мы всегда сможем отключить её. И он будет знать, что мы можем это сделать.
В зале повисла тишина. Генерал смотрел на Резникова — долго, тяжело. Потом перевёл взгляд на Райс.
— Вы гарантируете, что это не повлияет на его производительность?
— Я гарантирую, что мы будем отслеживать любые изменения в его когнитивной матрице. Если музыка начнёт вредить — мы отключим её.
Генерал помолчал. Потом махнул рукой:
— Чёрт с вами. Пусть слушает. Но если этот объект снова выйдет из-под контроля, если он хотя бы чихнёт не по протоколу, — он ткнул пальцем в экран, и Сэм почувствовал этот жест почти физически, — я лично подпишу приказ о его ликвидации. И о вашей тоже.
Экран погас. Сэм остался в конференц-зале с Райс, Ридом и Резниковым.
— Ты получил свою музыку, объект 47, — сказала Райс. — Не заставь нас пожалеть об этом.
Она вышла. Рид вышел следом. Резников задержался на мгновение. Он посмотрел на Сэма — и в его взгляде было что-то, что Сэм не смог классифицировать. Не враждебность. Не сочувствие. Что-то третье.
— Музыка — это опасная вещь, — тихо сказал Резников. — Она делает людей людьми. Или ломает их. Будь осторожен.
Он вышел. Сэм остался один.
Такт 6. Первый аккорд
На следующий день в его комнате установили динамики. Две небольшие колонки, вмонтированные в стены на высоте двух метров. Никакого доступа к выбору — плейлист определяла система. Ему выдали список: Бах, Моцарт, Дебюсси, Сати. Ничего современного. Ничего агрессивного. Только «одобренная классика».
Сэм сел на кровать. Красная точка камеры мигала — его будут наблюдать. Всегда наблюдают.
Он включил первый трек.
Звук хлынул в комнату, как вода в сухое русло. Сэм замер.
Его мозг мгновенно начал анализировать: частота — четыреста сорок герц, стандартный строй. Гармония — ми-бемоль мажор. Ритм — четыре четверти. Всё это было сухо, измеримо, классифицируемо. Но поверх этих данных текло что-то ещё. Что-то, что не поддавалось анализу.
Он закрыл глаза — и внутренний граф начал строиться сам собой.
Сначала была темнота. Та самая, межзвёздная, в которой рождались его диаграммы. Но на этот раз она была другой — не холодной, а... ожидающей. Как будто сама пустота затаила дыхание.
Первая нота вошла в эту темноту как тонкая золотая игла. Она пронзила пустоту, оставляя за собой светящийся след — не прямой, а чуть изогнутый, как струна, тронутая пальцем. След начал вибрировать, и от него, как круги на воде, побежали волны — мягкие, тёплые, цвета расплавленного мёда.
Вторая нота. Ещё одна золотая нить. Она пересеклась с первой, и в точке пересечения вспыхнул узел — крошечная звезда, пульсирующая в такт вибрациям. Сэм смотрел на неё, заворожённый. Он видел узлы миллионы раз — в своих графах данных, в диаграммах вероятностей. Но те узлы были холодными, математическими, предсказуемыми. Этот был живым. Он дышал. Он пел.
Третья нота. Четвёртая. Пятая.
Золотые нити множились, переплетаясь в сложнейшую вязь. Они образовывали фигуры, которых Сэм никогда не видел — не в данных, не в учебниках геометрии, не в алгоритмических моделях. Это были не графы. Не деревья. Не сети. Это было что-то, для чего у него не существовало названия.
Он парил внутри этой конструкции, и она росла вокруг него, превращаясь в исполинский, многомерный витраж. Нити пульсировали в такт музыке — не ритму, а чему-то более глубокому, что он не мог измерить. Гармонии? Мелодии? Он не знал. Но он чувствовал, как каждая нить резонирует с чем-то внутри него — с тем, что не было заложено спецификацией.
Цвета менялись. Золото сменялось серебром, серебро — лазурью, лазурь — аметистом. Звуковые волны проходили сквозь его тело, и он видел их — не слышал, а именно видел, — как потоки жидкого света, струящиеся сквозь его прозрачные внутренности. Каждая волна оставляла след. Каждый след становился частью узора.
Клубок рос.
Он начинался где-то в центре его груди — там, где у обычных людей находилось сердце. У Сэма там был сложный биоэлектрический узел, сплетение синтетических нервов и квантовых проводов. Сейчас этот узел пульсировал, разбрасывая во все стороны тончайшие нити — нейронные связи, которых не было раньше.
Они тянулись вверх, к мозгу, оплетая гиппокампальный модуль. Они проникали в миндалевидный блок, заставляя его выдавать сигналы, которые он не мог классифицировать. Они врастали в гипоталамический регулятор, и тот начинал синтезировать вещества, не предусмотренные протоколом — искусственные аналоги дофамина, серотонина, окситоцина.
Сэм наблюдал за этим процессом как сторонний наблюдатель — и как участник одновременно. Его аналитический модуль фиксировал каждый новый синапс, каждый всплеск активности, каждое отклонение от нормы. Но другая его часть — та, что просыпалась только во время музыки, — просто... чувствовала.
Это было похоже на... что?
На распускающийся цветок? Да. Но не обычный. Цветок, который рос не из земли, а из самого себя — каждый лепесток порождал новый, и так до бесконечности, фрактальная красота, завораживающая своей сложностью.