Валерий Алексеев – Люди Флинта (страница 4)
Левка, бледный как смерть, вылезал из ямы.
— А, черт! — взорвался вдруг Старик — Оставил бы ты его подыхать в яме. Вбило бы в грунт по брюхо, в другой раз не совался бы…
— Не люблю покойников, — устало усмехнулся Крис, вытирая лоб рукавом.
Мы возвращались в Каменку, когда уже стемнело. Дул сильный ночной ветер, кусты вдоль реки глухо шумели. «Матильда» давно уже укатила в звенящую степь, но нам с Левкой не было жалко ее нисколечко. Мы уже не чувствовали себя щенками, выброшенными на необитаемый остров. Ведь Крис остался с нами!
Крис шагал по дороге матросской походкой, размахивая в воздухе белым прутиком. Прутик нежно свистел. Я тащил небольшой саквояж, а Левка, спотыкаясь и отставая, нес на плече спальный мешок Криса. Мы устали, в желудках у нас урчало, но было нам почему-то необыкновенно хорошо.
Семь дней нас трепало в открытом море. Гремели паруса, трещала палуба, и дубовые балки ломались беззвучно, как бело-розовая пастила. Исчезла граница между днем и ночью: можно было спать до полудня, работать по полчаса в сутки и всю ночь напролет играть в подкидного дурака. И вдруг, когда мы утратили всякое чувство реальности, у руля сумасшедшего корабля встал спокойный, насмешливый, уверенный в себе человек. И не Флинт, от которого только имя осталось, а сегодняшний, настоящий — со стальными мускулами и ленивой грацией ковбоя…
— Стоп! — сказал вдруг Крис и остановился.
Мы замерли на месте. Точнее, замер я, а Левка уронил на дорогу свой тюк и сел на него, шумно вздыхая.
— Замри! — громким шепотом приказал ему Крис. — Слышите?
Мы молчали.
— Ну, неважно, — пробормотал Крис. — Зато я слышу: где-то рядом растет арбуз.
— Поспевает? — уточнил Левка.
— Вот-вот, — поддакнул Крис. — Рассоситесь.
Мы притихли.
Крис, крадучись, как кошка, перебежал дорогу и исчез в темноте. Вскоре откуда-то слева послышался сочный хруст, потом что-то тяжелое ударилось о сырую землю, и Крис вынырнул из мрака, держа в руках что-то напоминающее мяч для игры в регби.
— Он что, на дереве рос? — спросил я.
— Да нет, — ответил Крис. — Я расшиб себе левую ляжку…
Арбуз оказался зеленым, как огурец.
Мы с отвращением выбросили его в Тобол, сели на тюк и задумались. Точнее, задумался Крис, а мы с Левкой лишь почтительно молчали. Нам просто не о чем было задумываться. Отныне вся ответственность ложилась на капитана.
— Болит спина, капитан? — робко поинтересовался Левка.
Крис удивился:
— Капитан? В армии я был сержантом. Сказано вам: меня зовут Крис. Можно, правда, Геннадий, но я не люблю фамильярности.
Мы сидели на пыльной дороге и молчали. Над головами у нас по высокому темно-синему небу перекатывался рокот звезд. Степь дышала холодом моря. Острова лесов темнели за рекой. Очертаниями они были похожи на всплывающие подводные лодки.
Я проснулся первый.
Вдруг глаза мои сами открылись, и я увидел серый потолок и завешенное черным одеялом окно. Улица слабо светилась сквозь одеяло голубоватым сетчатым квадратом. Я расстегнул две пуговицы спального мешка и привстал.
Рядом со мной на полу, наглухо закрыв зеленый брезентовый чехол, спал в своем мешке Левка. Как он ухитрялся не задохнуться — оставалось для меня непостижимым все лето.
За ним, просторно раскинувшись на полосатом чехле, ровно дышал Крис. Верхняя губа его приподнялась, открывая ослепительно белые зубы, отчего казалось, что Крис улыбается загадочно и кровожадно.
Я взглянул на часы: половина пятого. За дощатой перегородкой, переговариваясь и тихо смеясь, поднимались молодые: Семка со своей женой. В первый раз за все лето мне довелось услышать пробуждение хозяев: на целине все встают ни свет ни заря. Обычно, когда мы с рыжим просыпались, дом был уже пуст. На столе тогда стоял бидон с молоком, рядом — огромная миска вкуснейшей на свете картошки, поджаренной с зеленым луком.
— Ты не толкайся, давай по-честному! — счастливо посмеиваясь, говорила Аня, Семкина жена.
— А я… и не толкаюсь… — задыхаясь, по-видимому, от щекотки, отвечал Семка. Слышно было, как он вьюном вертелся в постели, ускользая от ее рук. — Щекоти, щекоти… Вот так вот одного тоже жена щекотала… Городскую такую моду взяла… А потом пришлось горючими слезами обливаться…
Он загадочно умолк.
— Ушел, что ли? — фыркнула Аня.
— То-то и оно, что ушел… — сурово отвечал Семка. — Лично я из Кустаная похоронный оркестр привозил… А мужик был в два раза здоровее меня.
Посмеялись еще, притихли.
«Пора ребят поднимать», — подумал я и вздохнул.
Потом закутался с головой, и вдруг все как-то поплыло вниз и влево, заструилось, а потом и вовсе исчезло.
Когда глаза мои снова открылись, в лицо мне било зеленое солнце, а где-то над ухом тоскливо свистели цыплята.
«Что за черт? Кто выпустил цыплят?» — подумал я, высунув голову наружу, и остолбенел. Над лицом моим, качаясь, склонились огненно-зеленые листья. Солнце пропитало их насквозь, видно было каждый волосок на мохнатых зубчиках.
— Ну, вы, кончайте, в самом деле, — пробормотал я.
И в это время дунул легкий ветерок, одна из веток склонилась, и шершавый листок мягко, как языком, провел по моей щеке.
Крапива!
Я птицей выпорхнул из мешка и уселся на пригретый солнцем брезент, очумело глядя по сторонам. Зеленый прямоугольник чехла был малюсеньким островком в огромном море крапивных джунглей. Могучая, по пояс крапива колыхалась метров на двадцать вокруг — чуть ли не до самого горизонта. А я сидел на спальном мешке, как Робинзон Крузо, в одних трусах. И это была не старая, умирающая крапива, которую я могу рвать голыми руками. Цепляясь за брезент волосиками, на мой мешок вползали молодые светлые побеги. Они нежно шевелились и, как живые, тянулись к моим пяткам.
Я подобрал ноги под себя.
— Подлецы, — сказал я беспомощно. — Через весь поселок не поленились нести…
Рядом что-то зашуршало. Я вскочил как ужаленный. Из-за толстых волосатых стеблей степенно вышла белая курица. Она склонила голову набок, задумчиво оглядела меня и, проворчав что-то, удалилась.
— Ну ладно, погодите…
До Криса Левка не посмел бы сделать ничего подобного: я бы его просто морально уничтожил. Значит, они были в сговоре против меня?
Мне было обидно до слез. Щека горела. Я вынул из мешка белый подматрасник, накинул его на себя и, запахнувшись, как бедуин, сделал первый шаг сквозь бурьян.
Левка и Крис сидели на лавочке у калитки и, злорадно улыбаясь, проверяли нивелир. Точнее, проверял Крис, а Левка лишь подобострастно заглядывал через его плечо: Крис очень дорожил этим прибором, похожим на ручной гиперболоид инженера Гарина.
— Обрати внимание, Крис, — кивнул в мою сторону Левка. — По кладб
— Ну что ж, — спокойно возразил Крис. — Это бывает.
— Скоты, — сказал я сквозь зубы и прошел мимо.
— И мы же еще и скоты, — лицемерно вздохнул Левка. — А ведь мы могли погрузить его тело в Тобол!
— Подай-ка мне отвертку, дружок, — холодно сказал ему Крис и, не поворачиваясь в мою сторону, спросил: — Ты не обижаешься, Алик?
Потолок залитой солнцем комнаты вздрогнул и сломался пополам. Из сверкающего зеркала на меня смотрел полуголый субъект в темных очках и нежно-голубых шароварах. На голове у него красовалась клетчатая чалма, свернутая из красно-зеленой ковбойки. Один рукав ее болтался у левого уха, свисая на плечо, как восточная кисть.
— Ну ты, дубина, — сказал я ему, и мы снисходительно улыбнулись друг другу.
Я снял очки и постоял у шкафа еще немного, любуясь своим на редкость удачным загаром (руки темно-коричневые с внешней стороны и очень белые с внутренней).
— Может быть, мы все-таки выйдем на работу сегодня? — недовольно сказал Крис за стеной.
Я вздохнул и закрыл дверцу гардероба. Снаружи к его полированной поверхности прикреплена была кустарного производства открытка: мохнатое сердце из еловых лап, внутри — два сладких, словно конфитюр, профиля, разделенных огромным бокалом, на котором ужасающе красивыми буквами написано: «С Новым годом, дорогая!»
Семкиной жене очень нравилась эта открытка. За перегородкой, где спали хозяева, на стене висела точная копия этого шедевра, вышитая по черному болгарским крестом. Лично я, когда увидел эту открытку, прямо остолбенел: мне казалось, что подобные вещи существуют только в воображении фельетонистов «Крокодила».
Я снова надел очки и вышел на веранду. Крис стоял у стола и, озабоченно морщась, переливал из бидона в бутылку недопитое молоко.
— Привычка детства, — пояснил он, не оборачиваясь. — Не люблю выходить на нивелировку без молока. Несколько раз пытался бросить — не могу. Тянет — и все, ну что ты скажешь!
Я не сказал ничего. Я прислонился плечом к косяку и сложил на груди руки. Кожа на ногах у меня все еще шипела и шла пузырями от крапивного огня.