Валерио Эванджелисти – Предзнаменование (страница 8)
— Мародеры, — ответил Молинас, притворяясь, что ему с трудом дается каждое слово. — Они грабят брошенные дома, и всякий, кто воспротивится, напорется на нож.
Студент бережно отвернул плащ и осмотрел рану.
— Похоже, что это не нож, скорее, поработали кинжалом. А почему вы ищете именно Мишеля де Нотрдама?
— Мне сказали, что он врач необыкновенного таланта.
Студент поморщился:
— Он не врач, всего лишь медицинский бакалавр, как и я. А что до таланта… Конечно, он считает себя талантливым. — Он указал в глубь улочки. — Пойдемте, я отведу вас в лазарет, там найдется все, чтобы оказать вам помощь.
Молинас изобразил ужас:
— Нет-нет, я пока, слава богу, не заразился чумой. Не хочу попасть к зараженным!
Парень немного подумал, потом сказал:
— Послушайте, здесь совсем недалеко пансион, где я живу. Если пойдете со мной, я смогу наскоро наложить вам повязку. Только быстро, меня ждут.
— Буду вам очень признателен, господин…
— Жан Педрие. Пойдемте, не будем терять времени.
И Молинас вновь направился к университетскому пансиону. Большую часть пути Педрие шел молча. Света никто не зажигал, и все внимание студента уходило на то, чтобы обходить лужи, сточные канавы и груды домашнего скарба, который выкидывали из домов санитары, выискивая себе добычу. Потом, словно озвучивая давно зревшую в нем мысль, студент спросил:
— Кто сообщил вам про Мишеля де Нотрдама? Я уже сказал, что мы вместе живем. Не думал, что он так знаменит.
Уловив в голосе собеседника едва заметную нотку зависти, Молинас решил, что эта зависть нуждается в подпитке.
— О, я уверен в том, что он знаменит. Я приехал из Испании, и там я слышал его имя от одного из тех, кто учился с ним в Авиньоне. Я думал, что там он и получил диплом.
— Он действительно учился в Авиньоне, — бросил Педрие, — но диплома не получил. Его учебу прервала вспышка чумы в Бордо и оккупация Прованса коннетаблем Бурбонов. Поэтому, как только наступил мир, он, после нескольких лет бродяжничества, объявился здесь, в Монпелье. Он записался на курс доктората и нынче собирается его заканчивать.
— А правда, что в Бордо он был ассистентом знаменитого медика, Ульриха?…
— Ульриха из Майнца. Он больше чем врач, он скорее колдун. Ульрих лечил зачумленных, вырезая у них на плече крест и орошая его мышиной кровью. Подумать только! — Тем временем они добрались до двери пансиона. Возясь с замком, студент продолжал: — Думаю, дурная слава Мишеля идет от деда Сен-Реми, аптекаря, который получал травы из Индии и Китая. Да еще от книг, которые добрый христианин читать остережется.
Последняя фраза заставила Молинаса вздрогнуть от радости. Входя в знакомую комнату, он нарочито равнодушно спросил:
— Книги? Что за книги?
— Сами увидите. — Педрие смущенно остановился возле кровати. — Похоже, Мишель был здесь вечером. И, как всегда, оставил беспорядок. — Он собрал разбросанные по кровати книги. — Поглядите-ка! Он разбросал свою макулатуру на моей половине, словно он один тут живет!
Молинас подождал, пока завистливая ярость, охватившая Жана, немного поутихнет, но не настолько, чтобы исчез ее горький осадок.
— Это и есть запрещенные книги, о которых вы говорили?
— Нет, те он прячет. Сейчас я вас перевяжу, а потом, может, и покажу эти книги.
Педрие, устроившись на кровати, достал из источенного червями ларя несколько бинтов и велел Молинасу обнажить руку. Увидев рану, он присвистнул.
— Ух ты! Оружие было, наверное, острое как бритва. Кинжал, достойный сикария[10].
— Этот народ на все способен, — загадочно пробормотал Молинас.
Студент промыл ему рану водой из кувшина и наложил широкую тугую повязку.
— Если кожа вокруг раны начнет опухать, что вполне возможно, делайте холодные примочки, и отек скоро спадет.
Стало ясно, что теперь он постарается как можно быстрее выпроводить иностранца. Молинас же стремился к своей цели:
— Вы говорили о запрещенных книгах вашего друга, — словно бы припомнил он и поспешил добавить: — Видите ли, я коллекционирую редкие книги.
— Ладно, поищите под постелью. Возьмите любую и оцените сами.
В следующий миг Молинас вытащил из полости под матрасом объемистый том в кожаном переплете. Открыв его наугад, он взглянул на рисунок в начале страницы, изображавший какой-то невиданный цветок. Немного погодя его тонкие губы растянулись в несвойственную им улыбку.
— Смотри-ка, — пробормотал он себе под нос, — это как раз то, что я искал.
ПОЙМАННЫЙ ВОРОН
Рабле, отобрав фьяску с вином у кого-то из студентов, долго пил, запрокинув голову, пока вино не побежало по подбородку.
— Кто бы мог сказать? — обратился он к Мишелю, громко и радостно рыгнув. — Монпелье спасен, а в Провансе и Лангедоке люди продолжают умирать. Скажи, как тебе это удалось?
— Ты сам видел, — ответил Мишель с притворной скромностью. — Гигиенические меры, чистота и частые омовения. Вот и все.
Оноре Кастеллан, студент, у которого Рабле отнял фьяску, забрал ее обратно.
— Не обманывай нас, Мишель, во всех твоих мерах присутствует определенная теория. Ты, похоже, убежден, что болезни передаются от человека к человеку по воздуху, при контакте и через дыхание. Никто из преподавателей нас этому не учил.
Мишель улыбнулся про себя, но на душе у него было неспокойно. Горе тому, кто даже в компании друзей выскажет мнение, противоречащее академическому. У инквизиции повсюду были уши.
— Нет у меня никакой теории, — сказал он осторожно, — просто я развиваю тезис Гиппократа о важности климата и местоположения города при распространении болезней. Прованс и Лангедок — места засушливые и подверженные южным ветрам. Потому среди населения встречается много флегматиков и натур бесхарактерных. Следовательно, приходится прибегнуть к действию воды, чтобы…
Рабле расхохотался:
— Да брось ты, Мишель! Ясно, что ты сам не веришь в то, что говоришь. Жаль, я не врезал тебе как следует, когда ты поступал в университет.
Рабле намекнул на церемонию зачисления в студенты, которая в Монпелье проходила по-особому. После того, как регент задавал вопросы о каком-либо заболевании, и секретарь оглашал формулу поступления (Indues purpuram, conscende cathedram et gratias agis quibus debes),[11] абитуриент, одетый в красную тогу с широкими рукавами, занимал место рядом с учителями. Однако перед этим все сокурсники должны были дать ему дружеского пинка, причем обязательно находился такой, кто бил отнюдь не в шутку, чтобы потом полюбоваться тем, как «желторотый» морщится от боли.
Смущенный Мишель постарался сменить тему разговора.
— Есть какие-нибудь известия об Антуане Ромье?
Оноре Кастеллан оторвался от фьяски, которую собирался приканчивать.
— Он вернулся вчера вечером, вот-вот должен быть здесь. Да вон он, возле больного. Пойдем поздороваемся с ним.
Увидев студентов, Ромье отошел от пациента и улыбнулся широкой доброй улыбкой.
— А я шел к вам! — воскликнул он, подходя к Рабле и взяв его за руки. — Я должен гордиться вами, сударь. Я думал, что Монпелье пришел конец, а приехав, увидел, что конец пришел эпидемии. Как вам это удалось?
Мишель не смог сдержаться и вздрогнул от обиды. На его счастье, Рабле через плечо указал большим пальцем на товарища:
— Все благодаря присутствующему здесь господину де Нотрдаму. Не знаю, что было у него на уме, но его идеи сработали и он спас множество жизней.
Ромье с улыбкой обернулся к Мишелю.
— Вижу, что не напрасно доверял вам. Я заметил чистые простыни. Должно быть, нелегкая задача заставить студентов выполнять работу прачек.
— Ну… Нам протянули руку помощи девушки из гостиницы, — ответил Мишель, стараясь не показать, как он доволен похвалой.
Ромье хитро прищурился:
— Ах вот оно что! Будь я помоложе, я бы знал, как с ними рассчитаться. Ну, с этим вы сами справитесь. Но и факультет тоже заплатит. Велите передать это от моего имени господину Муле, казначею.
Рабле согнулся в комически торжественном поклоне.
— Будет исполнено, не сомневайтесь.
— Что до вас, господин Рабле, то вы должны быть отмечены особо. Думаю, вы достойны того, чтобы получить диплом. Я поговорю об этом с вашим наставником, доктором Широном. Приступим к делу по возможности быстро.
— Но я всего несколько месяцев как поступил!
— Неважно. Сколько вам лет?