Валерио Эванджелисти – Предзнаменование (страница 10)
— Вы, конечно, можете ранить или убить Мишеля, — раздался голос Рабле, — но подумайте, что мы потом сделаем с вами.
Испанец не опустил кинжала и только переводил сверкающие глаза с одного лица на другое, в то время как студенты окружали его, как охотники — раненого зверя.
— Вы не знаете, с кем имеете дело, — прошептал он, слегка заикаясь. — Предупреждаю, вы в смертельной опасности.
— Пока что единственный, кто в смертельной опасности, — это ты, — возразил Сапорта. Он приподнял полу куртки. У пояса висела короткая шпага. Рука Антуана легла на эфес. — Ну что, бросишь кинжал или нет? Ты ведь понимаешь, что на сегодня твой план убить Мишеля сорвался.
— И вы меня отпустите?
— И мы тебя отпустим.
Испанец секунду размышлял, потом снова спрятал кинжал под плащ. В ту же секунду на него бросился Рондле и крепко схватил за шиворот. Мишель наконец-то смог отвесить преследователю долгожданную оплеуху. Рабле оттащил друга в сторону, и его палец уперся испанцу в грудь.
— А теперь, пока мы окончательно не потеряли терпение, ты нам скажешь, кто ты такой.
— Вы обещали… — запротестовал испанец.
— Нe волнуйся, мы свое слово сдержим. Но сначала ответь на простой вопрос: кто ты такой?
Не на шутку стиснутый Рондле, пленник закашлялся. Его бледное, как у трупа, лицо исказилось от страха. Однако в ответе, который услышали студенты, прозвучали надменные нотки:
— Я принадлежу… к инквизиции Испании.
— Ворон поганый! — вскричала Коринна, которая все время стояла поодаль, уперев руки в бока.
Рабле с сомнением покачал головой.
— Быть не может! Братья проповедники не уполномочены носить оружие, кто бы они ни были, доминиканцы или францисканцы. К тому же у тебя нет тонзуры. Друзья, этот человек врет.
Рондле крепче сжал испанца, и тот снова закашлялся.
— Я… не монах. Я фамильо. Наша инквизиция пользуется услугами… агентов.
— Вот теперь мы можем тебе поверить, — удовлетворенно заметил Рабле. — Шпион и раб. — Он повернулся к Сапорте. — Антуан, что там за колья? В темноте не видно.
— Это подпорки галереи.
— Выдерни-ка несколько самых суковатых. Этот человек — раб, и наказать его следует, как раба.
Сапорта охотно подчинился, вместе с ним за кольями бросились Рондле и Робине. Молинас с ужасом уставился на своих мучителей.
— Вы дали слово… — просипел он.
— Ты становишься однообразен, дружище, — весело заметил Мишель. — Мы тебя отпустим, раз дали слово, но не раньше, чем ты понесешь заслуженное наказание.
— Но я ранен в руку…
— А нас не интересуют твои руки, мы хотим отрихтовать тебе спину.
— Может, его лучше раздеть? — ангельским голосом проворковала Коринна.
Рабле тряхнул головой:
— Ну уж нет. Раздевать мы предпочитаем вас, женщин. А мужчины пусть остаются одетыми. К тому же этот больно страшный. — Он взглянул на колья, принесенные Сапортой. — Отлично. Дай Мишелю самый увесистый. Первый удар за ним.
Мишель не заставил себя просить. Пока Рондле поворачивал испанца спиной, он взял дубину и взвесил ее на руке. Потом с размаху ударил шпиона, да так, что тот застонал.
— Прекрасный удар, — прокомментировал Рабле, словно присутствовал при игре в лапту. — Теперь моя очередь. Ну-ка…
Он выбрал кривой кол и резко опустил его на плечи испанца. Тот выгнул спину и застонал еще громче.
Казалось, студенты решили помериться силами, избрав своей мишенью спину Молинаса. Потом настала очередь Коринны и остальных девушек, высыпавших из таверны. Только Жюмель испуганно жалась в сторонке. Наконец Рондле ослабил хватку, и пленник без чувств повалился на землю.
— Правосудие свершилось. На какое-то время этот ворон перестанет нам досаждать.
Рабле отбросил палку и повернулся к остальным:
— Друзья, я полагаю, что наши подружки вскоре потребуют то, что принадлежит им по праву. Время вернуться к ужину и отдать им наш долг. А Мишеля ожидает самый ароматный цветок, который, наверное, уже покрылся росой. Верно, Жюмель? — Девушка с улыбкой потупилась. Рабле вздохнул, словно ему пришлось сделать неимоверное усилие. — Пойдемте отдавать долги.
Молодежь со смехом отправилась в «Ла Зохе». Распростертый на земле Молинас вздрагивал и стонал.
ВЕНДЕТТА
Ненависть придала ему силы, и он приподнялся. С минуты на минуту юные канальи могли вернуться и снова побить его. Этого нельзя было допустить. Он пошевелил онемевшими пальцами и оперся руками о землю. Правая была слаба, но в левой еще оставались силы. Он уцепился за доску и попытался приподнять спину. Глаза заволокло красным. На секунду он испугался, что сойдет с ума. Первая попытка кончилась тем, что его снова поглотил океан боли.
Тогда Молинас постарался представить себе вестготского Христа с суровым взглядом и окровавленной грудью, возвышавшегося в мрачном зале собраний инквизиции. Он снова попытался встать, не обращая внимания на катившиеся по лицу слезы. На этот раз ему удалось согнуть спину и подтянуть под себя правую ногу. Мучительным рывком он приподнялся и тут же понял, что ноги его не держат. Пришлось вставать, обхватив деревянный столб галереи. Он почувствовал, как занозы одна за другой вонзаются в щеку.
В таком положении он простоял несколько минут, пережидая, пока успокоится сердцебиение. Наконец, поняв, что если он соберет в кулак все свои силы, то сможет пройти несколько шагов, Молинас отпустил столб и попробовал идти. Боль была ужасная, но ноги уже не подгибались. С ненавистью посмотрел он на освещенный фасад «Ла Зохе», где студенты, несомненно, уже приступили к мерзостным совокуплениям, и медленно побрел прочь, держась за стены.
На его счастье, чума опустошила улицы и никто не мог слышать его стонов. Луна стояла еще высоко, и в те промежутки времени, когда кровавая пелена не застилала глаза, он мог различать дорогу. Кое-как проковылял он несколько переулков и снова упал. На этот раз вставал он гораздо увереннее. «Ну же, вперед, худшее позади…»
Как бы не так. Остался неслыханный позор, отягченный тем, что он так легко раскрыл себя и свои цели. Если стыд еще можно было пересилить, то вина оставалась. Его следовало покарать, и кара должна быть адекватной.
Молинас вошел в какой-то вонючий дворик, окруженный пустыми, словно призрачными, балконами, и дотащился до вырытого посередине колодца. В оставленной на бортике бадье тускло отражались звезды. Он поднял бадью правой рукой и, еще раз подумав об окровавленном вестготском Христе, с силой опустил ее на распластанные на кирпичном бортике пальцы левой. Боль в размозженных ногтях заставила его вскрикнуть. Но этого ему показалось мало. Правой рукой он начал вырывать остатки ногтей, не обращая внимания на брызнувшую кровь. Возможно, он заслуживал и худшего, но боль была настолько нестерпимой, что продолжать он не рискнул: с перебитой рукой и изуродованной спиной он легко мог снова потерять сознание.
Тогда он, хромая, побрел дальше по пустынному городу, как и прежде оставляя за собой красные капли. Приорат доминиканцев был далеко. Ему оставалось только смирить гордыню и постучаться в обитель францисканцев, что располагалась между церковью Святого Петра и городской стеной.
Испанцу пришлось несколько раз дернуть за шнурок колокольчика, прежде чем приоткрылось окошечко в воротах монастыря и оттуда осторожно выглянуло худое лицо молодого монаха. Капюшон его был надвинут на глаза, а нос и рот он прикрывал пучком пахучих трав.
— Что вам угодно? — недружелюбно спросил францисканец. — Здесь все давно спят.
— Поглядите на меня, и вы все поймете, — ответил Молинас. Он поближе придвинулся к полоске света, идущего от двери, и показал окровавленную руку. — Взываю к вашему христианскому милосердию: мне нужна помощь.
Монах отпрянул назад и в ужасе проговорил:
— Что с вами? Вы не больны?
— Посмотрите хорошенько, это не язвы, это раны. — Почувствовав, что не убедил монаха, Молинас раздраженно добавил: — Вы обязаны оказать мне помощь. Я такой же слуга церкви, как и вы. Меня хорошо знает епископ Магелонский. Если вы мне поможете, он будет вам признателен.
Это имя явно произвело впечатление, но не настолько, чтобы рассеять сомнения францисканца.
— Вы не похожи на монаха, — заметил он.
— Да, я не монах, но отнеситесь ко мне так, как если бы я им был. Прошу вас, доложите отцу настоятелю. Ему я объясню, кто я и почему вы должны мне помочь.
— Я уже сказал вам, он спит. Вот если бы вы пришли через час…
И тут Молинаса посетила удачная идея. Он застонал и повалился на землю, словно потеряв сознание. Падение было весьма чувствительно, но он не обратил внимания на боль. Монах вскрикнул:
— О господи!
До ушей Молинаса донеслось звяканье засовов. Оставалось только ждать. Воспользовавшись затянувшейся паузой, он нашарил под плащом кинжал и отбросил его подальше от себя вместе с ножнами. Шпаги он не нащупал, но затем вспомнил, что оставил ее в лачуге, где пережидал эпидемию. Тем лучше. Он закрыл глаза, пытаясь, несмотря на боль, почувствовать хоть небольшое облегчение, соприкасаясь с прохладой мостовой.