Валерио Эванджелисти – Предзнаменование (страница 34)

В запутанных лабиринтах основанного самим Торквемадой монастыря Сан-Томмазо, снабженного тремя внутренними двориками, размещался один из самых мощных бюрократических центров Европы. В том была и заслуга Альфонсо Манрике, формально кардинала Севильи, а реально Пятого Великого инквизитора и ангела-хранителя Супремы. С 1523 года, приняв эту должность, он удерживал сложную структуру испанской инквизиции, включая и заморские ее филиалы, в состоянии устойчивого равновесия, своевременно предупреждая все кризисы, которые угрожали ее существованию. Теперь, в 1538 году, инквизиция благодаря своей необычайной разветвленности составляла конкуренцию короне. Она опиралась на тысячи агентов, верность которых подтверждали свидетельства о чистоте крови, и имела глаза и уши во всех сферах повседневной жизни Испании, включая и преступное сообщество, именуемое Притонным братством (Hermandad de la Garduna).

Из зала, куда вошел Молинас, вели двери в изолированные кабинеты. В один из них его и провели. Доминиканец представил его в нескольких словах:

— Господин прокурор, вот человек, который утверждает, что он личный фамильо Великого инквизитора.

Затем он почтительно удалился.

За письменным столом сидел оливково-смуглый человек лет пятидесяти. Заостренные черты лица и абсолютно лысый череп странно сочетались с тонкими напомаженными усиками и длинной, до пояса, ухоженной бородой. Черные, глубоко посаженные глаза окружали длинные, как у женщины, ресницы.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — сказал он любезно, но слегка суетливо.

Поскольку стульев не было, Молинас расценил реплику как приглашение подойти поближе к столу, что он и сделал. Из разделенного колонкой окна за спиной генерального прокурора открывался очаровательный пейзаж, но свет, падавший из окна, рассеивался в густой пыли, которая летела с многочисленных папок с бумагами, заполнявших шкафы.

— Я понимаю, что не гожусь вам в собеседники, господин Молинас, но пятеро членов Супремы и президент Фернандо Вальдес в данный момент находятся на совещании, которое продлится все утро, — с улыбкой объяснил прокурор. — К тому же сегодня пятница, и сессия продлится до вечера.

Молинас склонился в полупоклоне.

— Для того что я имею сообщить, возможно, лучше подойдет общественный обвинитель, чем представитель Супремы. Однако все свои отчеты я обычно напрямую посылал Великому инквизитору.

— Вижу, вижу, — ответил прокурор, перелистывая лежащие перед ним бумаги. — Мне переслали ваше дело… Вот сертификат чистоты крови. В числе ваших предков нет евреев или, упаси Боже, сарацинов. Превосходно. Вот указ о вашем назначении, за подписью инквизитора Адриано… Кажется, все в порядке. Разрешите взглянуть на ваш куррикулум[31].

Прошло еще несколько минут, которые Молинас провел, следя за полетом воронов за окном.

Вдруг прокурор громко воскликнул:

— Вот! И в этом весь Манрике! Вы годы просидели во Франции. За счет королевской власти, между прочим. И все для чего?

Чтобы выследить одного-единственного колдуна. Кроме некромантов, у нас проблем нет!

Молинас, нахмурившись, подался вперед.

— Разве инквизиция больше не занимается колдовством? Я остался верен эдикту Манрике от двадцать второго февраля тысяча пятьсот двадцать восьмого года.

— Я не это имел в виду, — поправился прокурор. — Просто мы должны заниматься более конкретными проблемами. Безнаказанными иудеями, которые притворяются христианами, последователями Лютера, проповедующими повсюду свою гнусную доктрину, забытыми ересями, которые снова поднимают голову. И если мы и должны тратить фонды, то никак не на охоту за одним колдуном.

— А я вам говорю, что этот колдун вовсе не одинок. От него и его последователей исходит такая угроза христианству, о какой вы и не догадываетесь. — Молинас выпрямился во весь рост, сердито забросив за плечи черный плащ. — Я пошел на невообразимые жертвы, чтобы завершить свою миссию. Мое тело — сплошная рана. И я имею право на достойного собеседника. Я прошу, я требую встречи с Великим инквизитором Манрике.

— Манрике, Манрике… Друг мой, вы действительно ничего не знаете? — Теперь прокурор говорил осторожно, словно боясь вызвать раздражение. — Если вы успокоитесь, я все вам объясню.

— Я спокоен.

— Уже по крайней мере с тысяча пятьсот тридцать четвертого года авторитет кардинала Манрике сильно упал и он не выезжает из Севильи. Его подпись под документами Супремы — чистая формальность. — Прокурор слегка понизил голос. — В тысяча пятьсот двадцать девятом году, когда Карл Пятый находился в Италии, желая провозгласить себя императором, Манрике добивался, чтобы его кузен женился на юной наследнице графов Валенсийских, и сделал так, что других претендентов отвергли. Когда в тысяча пятьсот тридцать третьем году Карл вернулся в Испанию, он был вне себя от гнева. На следующий год он велел Манрике отправиться в Севилью и жить там безвыездно.

У Молинаса перехватило дыхание. Он воспринимал служение инквизиции как искупительную миссию, далекую от всяких низменных понятий. В нем он видел освобождение от своих слабостей, от одолевавших его мерзостных мыслей, от того ужасающего убожества, которым было отмечено каждое его деяние. Согласиться с тем, что человека с незапятнанной репутацией, Великого инквизитора, обвинили в попытке склонить инквизицию к продажным действиям, было все равно что лишить себя оправдания собственных действий.

— Кто же управляет испанской инквизицией? — спросил он неуверенно. — Президент Супремы?

Прокурор усмехнулся.

— Вальдес? О нет! Он занимается особо важными вопросами, а не всеми подряд.

— Тогда кто же?

— Ответить нелегко. Однако если речь зашла о ключевой персоне, от которой исходят два распоряжения из трех, то я могу назвать аббата Фернандо Ниньо, секретаря Супремы.

Это было уже слишком! Вся структура испанской инквизиции, покрывавшая добрую треть Европы и обе Америки, в руках невежественного болвана, едва обученного ремеслу писца! И этому ничтожеству Молинас теперь обречен подчиняться… Даже подумать страшно. Он не сразу пришел в себя от такого известия, но потом решил, что ему все равно нужен кто-то, способный его выслушать со знанием дела. Он выпятил грудь.

— Хорошо. Я хочу говорить с аббатом Ниньо. И безотлагательно.

— Я уже сказал вам, что Супрема на совещании, — ответил прокурор с легкомысленным жестом. — Может быть, если вы придете завтра вечером…

— Я должен видеть его сейчас. И предупреждаю: тот, кто мешает инквизиции, рискует… да вы это знаете не хуже меня, — заключил Молинас, указав на толстый том, лежащий на столе.

Прокурор быстро взглянул на книгу. Это было «Руководство инквизитора Николаса Эймериха», каталонского доминиканца, жившего двумя веками раньше. Он сильно вздрогнул.

— Я попробую его предупредить, — сказал он поспешно, поднимаясь со стула. — Но учтите, если ваш вопрос не столь серьезен, если аббат рассердится…

— Я отвечу за свои действия. А вы отвечайте за свои.

Без дальнейших комментариев прокурор встал из-за стола и выбежал вон. На этот раз ждать пришлось довольно долго. Молинас без зазрения совести принялся рыться в ящиках стола, спокойно читая бумаги, касающиеся его самого. Когда прокурор вернулся, Молинас развязно положил на стол рукопись и обернулся к нему. Общественный обвинитель поклонился в сторону выхода.

— Пожалуйте сюда, эччелленца. Вот фамильо, который просил о встрече с вами.

Вновь прибывший был так высок ростом, что, входя, должен был нагнуться. Его почтенный возраст выдавали только мешки под глазами, сами же глаза живо и ясно глядели из-под кустистых бровей. Волосы, борода и усы были густыми и черными, седина проступала только под подбородком. На высокий, без морщин лоб падала непокорная прядь. Из-под белого воротника приходского священника выглядывала длинная тонкая шея, и такими же длинными и тонкими были пальцы рук.

— Господин прокурор, — сказал он вежливо, — уступите мне, пожалуйста, ваш кабинет.

Обвинитель явно не ожидал, что его выставят, но сделал вид, что ничего не произошло.

— Эччелленца, вам не надо об этом просить. Бумаги господина Молинаса у меня на столе. Там же аттестат о чистоте крови.

Секретарь Супремы улыбнулся.

— О, сеньор Молинас мой давний знакомец, хотя, возможно, об этом не знает. Я освобожу вам кабинет, как только мы закончим.

Было видно, что прокурор надеялся на приглашение остаться, но возражать не стал и с поклоном закрыл за собой дверь.

Оставшись наедине с Молинасом, дон Фернандо Ниньо уселся напротив него, скрестив на груди руки.

— Вы, наверное, спрашиваете себя, почему я назвал вас старым знакомцем?

— В самом деле…

— Дело в том, что все ваши донесения кардиналу Манрике попадали в мои руки. Вы об этом знали?

— Нет.

— Я так и думал. Тем не менее я в курсе всех ваших дел вплоть до прошлого года. Я знаю, что вы находились в Южной Франции во время ужасной эпидемии чумы, что вас обвинили в распространении заразы и что от смерти вас спасли кардинал Агена Галаццо делла Ровере и инквизитор Тулузы, предоставивший вам убежище. А потом депеша Папы Павла Третьего возвратила вам свободу. Все так?

— Все так, эччелленца, — кивнув, ответил Молинас.

— Видите ли, инквизиция переживает трудные времена, — объяснил секретарь своим тихим, чуть гортанным голосом. — Император, в сущности, обезглавил ее, не заметив, что тем самым рискует уничтожить фактор, необходимый для сплоченности его владений. Супрема, Верховный совет инквизиции, из органа совещательного должна трансформироваться в орган карательный, фактически заменив собой Великого инквизитора. Принимая во внимание, что епископы, из которых состоит совет, заняты своими делами, мне досталась сложная задача всех организовать. Практически Пятым инквизитором являюсь именно я. — Он переплел изящные пальцы над подбородком. — Я говорю вам все это не ради хвастовства, а ради того, чтобы вы поняли, как обстоят дела. Если несколько лет тому назад мы могли послать фамильо по интересующему нас следу, то теперь мы не можем себе это позволить. Поэтому я должен просить вас продолжить вашу службу здесь: в Авиле, Мадриде, Севилье или в наших владениях за морем. Где вам будет угодно. Но не во Франции, где уже имеются инквизиторы, отвечающие перед Святым престолом.