Valerie McKean – Хроники тишины (страница 7)

Каэль. Опять Каэль. Его имя прозвучало в устах этого существа как приговор.

— Зачем тебе помогать мне? — спросила я, вкладывая в вопрос всю свою подозрительность, весь свой страх, всю свою отчаянную, цепкую надежду на подвох.

— Скука, милая чужестранка. Бесконечная, вечная, всепроникающая скука бытия. Ты — новая нота в старом, тысячу раз заезженном хорале. Ты ругаешься. Ты сжимаешь кулаки. Ты смотришь на меня не с ужасом, а с подозрением — как на мошенника, пытающегося всучить тебе бракованный товар. Ты не понимаешь правил и даже не пытаешься их выучить — ты пытаешься их переписать. За тобой наблюдать… это не лишено интереса. Считай это спонсорством капризного, пресыщенного покровителя. Я дам тебе несколько советов. Несколько намёков. Несколько крупиц знания. Остальное — твоя забота. И твоя ответственность.

Он отступил, начав растворяться в тенях отражения, как дым от потухшей свечи, — медленно, нехотя, оставляя после себя только ледяной озноб и запах озона. В последний миг, перед тем как исчезнуть полностью, раствориться в зеркальной глубине, я уловила в Его «взгляде» нечто, похожее на усмешку. Почти тёплую. Почти человеческую.

— Тогда шепни моё имя. Не то, которым меня зовут здесь. Не то, которым меня заклинают и проклинают. А то, которым назвала бы меня ты, в своём мире, увидев в зеркале в три часа ночи. Возможно, я услышу. Возможно, нет. Но попробовать стоит. В конце концов, ты уже кричала мне «твою мать». Что может быть хуже?

Он исчез.

В зеркале снова была лишь я — бледная, в чёрной, облегающей форме, с каштановыми волосами, рассыпавшимися по плечам, и глазами, в которых плескались ужас, ярость и крошечная, едва тлеющая искорка чего-то, похожего на надежду. Безумную, опасную, совершенно неуместную надежду.

Я рухнула на кровать. Пружины жалобно скрипнули, матрас принял моё тело с равнодушием старого, уставшего служаки. Теперь у меня был не просто ужасный, враждебный мир. Теперь у меня был собственный, язвительный, вечно скучающий дух смерти, взявший меня под крыло от нечего делать.

Это было так сюрреалистично, так чудовищно абсурдно, что граничило с безумием. Но это было реально. Так же реально, как холод камня под ладонью, как тяжесть чужих волос на затылке, как запах пыли и страха, пропитавший эти стены за столетия. Значит, надо играть. Играть в выживание. И пусть мой новый «покровитель» издевается, пусть иронизирует, пусть смотрит на меня как на лабораторную мышь в лабиринте. По крайней мере, он честен. И, кажется, на моей стороне. Пока ему не наскучит. Пока я не перестану быть новой, интересной игрушкой.

Тишину после ухода Призрака взорвал резкий, нетерпеливый стук в дверь. Я вздрогнула всем телом, сердце — чужое, испуганное — подскочило к самому горлу и заколотилось там, как птица в силках.

— Элис! Ты там? Открой, это я!

Голос Селины. Звонкий, настойчивый, живой — такой живой, что после леденящего, бесплотного присутствия Духа этот звук показался почти болезненным, обжигающим, как прикосновение к горячей печной дверце.

Я потянулась к двери дрожащими руками и открыла.

На пороге стояла она. Медные кудри растрёпаны, выбились из пучка и падают на лицо, щёки раскраснелись от быстрой ходьбы, в глазах — знакомое по дневнику беспокойство, смешанное с таким искренним, таким неподдельным облегчением, что у меня перехватило дыхание.

— Наконец-то! Я везде тебя искала после построения. Где ты пропадала? Ты в порядке? — Она влетела в комнату, как вихрь, как порыв тёплого, летнего ветра в этом ледяном склепе, окинула меня быстрым, оценивающим взглядом, и её брови поползли вверх. — Ого. Форма. Идёт тебе. Только ты вся серая, будто призрак. Не заболела?

Её болтовня, её энергия, само её присутствие — горячее, плотное, бесцеремонное — стали бальзамом на мои изорванные, кровоточащие нервы. Рядом с ней ледяной ком в груди начал таять, медленно, с трудом, уступая место чему-то тёплому и живому. Это было не просто облегчение — это была нормальность. Пусть и в таком безумном, невозможном мире. Пусть и в чужом теле. Пусть и под пристальным взглядом суккуба, который видит меня насквозь, но почему-то не отворачивается.

— Просто устала, — выдавила я, пытаясь улыбнуться. Получилось криво, натянуто, как старая, рассохшаяся маска. — Всё… очень новое.

— Рассказывай! — Селина бесцеремонно плюхнулась на мою кровать, будто была здесь хозяйкой, будто имела на это право, и я вдруг остро осознала, что она, вероятно, имела. — Первый день! Ты хоть запомнила, где столовая? А то я в первый месяц постоянно терялась. И главное — видела новеньких? Некоторые парни…

Она закатила глаза, выразительно, с откровенным, ничуть не прикрытым сладострастием облизнула губы, и я невольно хмыкнула.

И тут в памяти, чуть ли не в такт её жесту, всплыл обрывок из дневника Элис: «Селина сегодня снова вернулась поздно. От неё пахло чужим потом и магией соблазна. Она не скрывает, что она суккуб. Говорит, в нашей семье это не порок, а ремесло. Интересно, она когда-нибудь… применит его на мне? Нет, глупости. Она же подруга».

Су… суккуб.

Я смотрела на неё — на эту искреннюю, живую, немного вульгарную, совершенно бесстыдную девушку, которая сейчас закинула ногу на ногу и болтала берцем в такт своим мыслям, — и мой перегруженный, истерзанный мозг снова пошёл в разнос.

Суккуб. Демоница соблазна. Пожирательница мужских энергий. И — лучшая подруга Элис Вейт.

— Слушай, не сиди тут в четырёх стенах, — Селина вскочила с кровати так же внезапно, как села, и схватила меня за руку. Её ладонь была тёплой, почти горячей — обжигающе горячей после ледяного прикосновения Духа, после холодного камня этих стен. — Пойдём, я тебе кое-что покажу. Подышим воздухом, а то тут пахнет тоской и страхом провала. И старыми носками. И отчаянием. И ещё чем-то химическим.

Она потащила меня за собой, не дожидаясь ответа, и я не сопротивлялась. Быть ведомой кем-то, кто знал, куда идти, кто не сомневался в каждом шаге, кто дышал так громко и так уверенно, было невыразимым, почти физическим облегчением.

Мы вышли во внутренний двор Академии.

Сумерки сгущались, зажигая на небе первые звёзды — странные, незнакомые, складывающиеся в узоры, которых не было в моём мире. Двор был огромным, вымощенным потрескавшейся каменной плиткой, в трещинах которой пробивалась жёсткая, серая трава, и в его центре возвышалась одинокая каменная статуя. Не воин с мечом, не ангел с трубой, а женщина в струящихся, развевающихся одеждах, опирающаяся на высокий, витой посох, увенчанный каменной лианой. Её лицо было обращено к небу, и в нём читалась не скорбь, не мольба — а холодная, спокойная решимость.

— Нравится? — Селина остановилась рядом со мной, проследив за моим взглядом. — Это Лираэль из Лесного Союза. Последняя Заступница.

— Заступница? — переспросила я, чувствуя, как это слово оседает во рту горьковатым, незнакомым привкусом.

— Ну да. Говорят, у неё был дух-покровитель. Не из ордена, не из ада… из самих древних лесов. Дух единорога.

Я медленно, очень медленно повернула к ней голову.

— КОГО? Единорога? Серьёзно? — голос мой сорвался на хрип. После поездов, падений, мёртвых тел, ледяных призраков с косами, после тактической формы и лекций о магической войне это слово прозвучало как полнейший, абсолютный, клинический абсурд. — Да ну нафиг. Чтобы они ещё и существовали.

Селина фыркнула, и её карие глаза с золотистыми крапинками сверкнули неподдельным, заразительным весельем.

— Лошадь с рогом тебя удивляет больше, чем гидра из Лиги Теней? Или демоны с перепончатыми крыльями из сыромятной кожи? Или мы с тобой, если уж на то пошло? — она ткнула себя пальцем в грудь, намекая на свою демоническую природу, и улыбнулась — широко, открыто, без тени смущения.

Я замолчала.

Она была права.

В мире, где я только что разговаривала с духом смерти, который интересовался моим кофейным прошлым, а моя новая — единственная — подруга оказалась суккубом с комплексом неполноценности из-за неспособности соблазнить главного героя, единорог казался не такой уж дикой фантазией. Просто… другой ветвью безумия.

— Она защищала перевал от орд тьмы, — продолжала Селина, и её голос стал тише, почти уважительным, лишённым привычной иронии. — Три дня и три ночи. Пока её не предали свои же. Рог её единорога сломали, а её саму…

Она провела по шее большим пальцем — короткое, выразительное движение — и высунула язык, картинно закатив глаза.

— Ну, ты поняла. Теперь тут стоит памятник. Напоминание о том, что даже свет может быть предан. Или что даже у света есть рога. Как посмотреть.

Мы стояли молча, глядя на застывшее в камне лицо Лираэль, на её пустые, слепые глаза, обращённые к равнодушному небу. По двору сновали другие ученики, все в одинаковой чёрной форме, но как же они отличались друг от друга! Парни — многие с телосложением профессиональных бодибилдеров, мышцы играли под облегающей тканью, лица сосредоточенные, суровые, лишённые возраста и эмоций. Девушки — стройные, подтянутые, собранные, с острыми, цепкими взглядами хищниц. Здесь не было «студентов». Здесь были бойцы. Солдаты. Оружие, заточенное под одну цель.

И Селина, зажмурившись от откровенного, ничуть не прикрытого удовольствия, с явным, нескрываемым интересом провожала взглядом особенно крупного парня с татуировками на сбритых висках — сложный, переплетающийся узор, похожий на магическую вязь.