Валериан Маркаров – Гении тоже люди… Леонардо да Винчи (страница 6)

Основанная в самом конце XIII века Фолько Портинари, отцом той самой Беатриче, которую возлюбил Данте, – больница с тех пор стала местом, где пересекались история, искусство и сострадание. Но душой и сердцем её была вовсе не знатная фигура покровителя, а женщина – Монна Тесса, бывшая гувернантка шестерых дочерей Фолько. Она, следуя заветам святого Франциска Ассизского, возложила на себя заботу о больных с той нежностью и смирением, которое не часто встретишь даже в церквях. Её благоговейная любовь к страдающим вписалась в стены госпиталя так же прочно, как и фрески, украшавшие его коридоры.

Эти стены дышали искусством. Благочестивые горожане, купцы, вельможи – все, кто мог, жертвовали на благоустройство этого священного места. Для его убранства приглашали лучших мастеров, и некоторые из них – величайшие имена эпохи. Время многое унесло: фрески были сняты со стен и перемещены в музеи, картины рассеялись по коллекциям, но дух места остался.

Перед фасадом госпиталя – портик, созданный Бернардо Буонталенти, тот же, кто спроектировал и причудливую лестницу, ведущую к алтарю. У её подножия покоится прах основателя. В устав, составленный его рукой, было внесено золотое правило, которое могло бы быть эпиграфом ко всей истории человечности:

«Каждому больному, пришедшему на излечение, должно быть оказано такое внимание, такой уход и такая любовь, как если бы сам Христос, в образе страдальца, явился в стены сии»

Женщина остановилась перед воротами госпиталя. В её глазах мелькнул отблеск прошлого – быть может, она вспомнила это из книги. А может быть, она сама несла в себе нечто от Монны Тессы. Или от Беатриче. Или от Леонардо. В этом городе – каждый шаг перекликается с вечностью.

Филомена Тоскано, несмотря на свои шестьдесят восемь, оставалась женщиной, к которой оборачивались прохожие – не столько из вежливости, сколько из невольного восхищения. У неё была та редкая, благородная красота, которая не увядает, а превращается с возрастом в ауру. Её безупречный внешний вид, умение держаться и неизменное стремление нравиться придавали ей особую, почти театральную моложавость – но не вымученную, а естественную, как у женщин, которые любят себя и умеют носить свои годы с достоинством.

Филомена твёрдо верила: настоящая итальянка, если она действительно уважающая себя синьора, обязана посещать салон красоты минимум раз в неделю, и с возрастом её стиль должен становиться только изысканнее. «Più vecchia – più elegante!» – повторяла она, словно молитву. Её волосы – густые, вьющиеся, ухоженные до совершенства – были главной гордостью, предметом зависти и восхищения. Одежду она подбирала с вкусом, духи выбирала только французские, украшения – с историей, палантины носила так, как умеют только женщины, пережившие одну великую любовь и множество хороших романов.

В этот день на ней были лаконичные чёрные туфли на устойчивом каблуке, классические брюки цвета горького шоколада, блуза в мягких пастельных тонах и лёгкое, соответствующее сезону меховое манто. На шее поблёскивала нить чёрного жемчуга, а безымянный палец левой руки украшало кольцо с бриллиантом, некогда подаренное покойным мужем – сеньором Тоскано – в день их серебряной свадьбы.

Теперь же, твёрдо ступая по мозаичному полу приёмного отделения нейрохирургии госпиталя Санта-Мария-Нуова, она не шла – она шествовала, как героиня оперы, которой неведом страх.

– Senta! – с придыханием, но уверенно, произнесла она, обращаясь к врачу у стойки. – Я прошу разрешить мне увидеть моего сына.

Врач – пожилой человек в белоснежном халате и круглых очках на тонкой переносице – поднял на неё уставший, сочувственный взгляд.

– Синьора Тоскано, как вам известно, ваш сын перенёс тяжёлую черепно-мозговую травму в результате происшествия на мосту. Он находится в реанимационном блоке, в состоянии глубокой комы. Простите, но вход в отделение строго запрещён для посетителей…

Филомена слегка побледнела. Её голос задрожал, но слова звучали чётко:

– Chiedo scusa! Я – не посетитель. Я – мать.

Она сделала шаг вперёд, и в голосе её прозвучал металл:

– Поставьте себя на моё место, Dottore. Вы когда-нибудь держали на руках младенца, которого вы сами родили? Слышали, как он зовёт вас во сне? А теперь скажите мне, что я не имею права увидеть его, когда он умирает!

Она судорожно вдохнула, едва сдерживая слёзы:

– Впрочем… разве в ваших зачерствевших сердцах остались хоть крохи сострадания к чувствам матери? Я не умоляю – я требую. Или… да, если вам угодно, умоляю вас: пустите меня к сыну!

Молчание повисло между ними. Несколько секунд – почти вечность.

Доктор вздохнул. Его глаза потускнели от того, что он видел слишком много страданий, чтобы остаться совершенно бесчувственным.

Он кивнул, будто взвалив на себя груз чьей-то чужой вины.

– Наденьте халат, синьора. Пойдёмте.

Филомена, дрожащими пальцами накинув на плечи стерильный медицинский халат, прошла за врачом. Двери в реанимацию открылись, выпуская мягкий свет и шёпот приборов. Она вошла, как входят в храм. Потому что сейчас её сердце, старое, измученное и любящее, стучало только ради одного – увидеть сына.

Марко, казалось, спал. Но сон этот был чужд спокойствию. Он лежал недвижимо, с лицом, частично закрытым зондом и трубками. Аппарат искусственной вентиляции легких издавал равномерные шипящие звуки. Его кожа была бледна, почти прозрачна, и отсутствие даже малейшего движения вызвало у Филомены внезапный приступ слабости. Её охватило головокружение, и она машинально оперлась на руку доктора Моретти.

– Что с ним, Dottore? – прошептала она, едва сдерживая дрожь в голосе.

– Он находится в состоянии угнетённого сознания, синьора Тоскано, – ответил врач, мягко, но по-деловому. – Это результат травматического повреждения головного мозга. Даже при отсутствии явных повреждений ткани, мозг реагирует на ударную волну, нарушается работа нейронов… происходят сбои в передаче сигналов, и временно отключаются некоторые функции коры.

Он продолжал объяснять, но слова «аспирация», «брадикардия», «гемодинамический удар» утопали в её растерянности. Она больше не слушала – она смотрела.

Её сын, её Марко, её мальчик, лежал перед ней, отрезанный от мира. Словно в стеклянной колбе. Она сделала шаг к нему, но реанимационная сестра аккуратно преградила путь.

– Прошу вас, синьора, не тревожьте его. Ему нужен покой.

Филомена обернулась к врачу, слёзы уже стояли в её глазах:

– Dottore… скажите мне правду… Он теперь будет… инвалидом?

Доктор выдержал паузу и заговорил мягко, словно говорил не с матерью пациента, а с собственной родней:

– Не спешите с такими мыслями. Мы уже провели все необходимые исследования – МРТ, КТ, энцефалограмму. К счастью, жизненно важные центры мозга не повреждены, гематом нет, и – что особенно важно – функции центральной нервной системы сохранены. То есть операции не потребуется. Понимаете, он словно… родился в рубашке. Это невероятная удача при такой аварии.

Филомена закрыла глаза. От облегчения дыхание её сбилось.

– Но почему же он не просыпается?..

– Это может занять время, – сказал Моретти. – Мозг восстанавливается медленно. Главное сейчас – не терять надежду. Поверьте, у него есть все шансы вернуться к нормальной жизни.

Он сделал приглашающий жест к выходу:

– Я вас очень прошу, синьора. Поезжайте домой. Сейчас вы ничем не можете ему помочь. А он – под постоянным наблюдением. Завтра я сам распишу пропуск, и вас спокойно пустят. Но сегодня… ему нужен покой. И вам – тоже.

Филомена, еле дождавшись утра, приехала в больницу. Ее пропуск был готов и ее сопроводили к сыну. Марко все еще был без сознания, напоминая глубоко спящего человека, и его кожные покровы были так же бледны как вчера. Дежурная сестра шепотом сообщила матери, что ночью у него была рвота. Позже подошел доктор Моретти. Осматривая пациента, он коснулся тыльной стороны его ступней и посветил ему фонариком в глаза, выразив затем сожаление, что ничего нового пока сказать не может.

– Мы стараемся улучшить кровоснабжение его мозга, вводим ему диуретики, ноотропы и сосудистые препараты. Мы также планируем начать антибактериальную терапию во избежание присоединения инфекции легких и мочевых путей. Поверьте, мы делаем все, что в наших возможностях. Если вы хотите остаться здесь, синьора Тоскано, то я бы настоятельно порекомендовал вам говорить с вашим сыном, можете также касаться его рук. Есть большая надежда, что у него появится реакция на внешние раздражители.

Доктор Моретти галантно изобразил поклон и поспешно покинул палату.

Филомена присела, взяла сына за руку – живую, тёплую. Погладила по волосам, едва касаясь – словно могла пробудить прикосновением.

– Марко… Это я, мама. Доброе утро, мой мальчик…

Голос дрожал. Она говорила медленно, будто каждое слово прокладывало путь сквозь тишину.

– Я знаю, ты меня слышишь. И мне нужно многое сказать. Прости. Я была рядом, но вечно в разъездах, съёмках, на показах. Ослеплённая успехом. А ты рос – тихо, терпеливо, в тени моей славы.

Она глубоко вдохнула.

– Меня снимали в рекламе духов, я открывала Недели моды. Я изнуряла себя диетами, тренировками – красота ведь требует жертв. Овсянка без сахара, вода на ужин, и никакой пощады телу.

Грустно усмехнулась: