Валериан Маркаров – Гении тоже люди… Леонардо да Винчи (страница 3)

В этом убежище, сотканном из древности и красоты, Леонардо сумел завершить проекты, которые давно блуждали в его творческом сознании – загадочные машины, архитектурные замыслы, построения идеального города, названного Маленьким Римом. Но теперь его силы иссякали, и однажды к его постели подошёл нотариус, чтобы принять последние распоряжения великого маэстро.

В последней воле, выписанной рукой, измождённой и дрожащей, Леонардо оставил наследие, пропитанное духом веков и таинственной силой творчества. Все книги, чертежи, изобретения, инструменты – всё, что когда-либо наполняло его мысли и придавало смысл его существованию – должно было достаться верному ученику Франческо Мельци, хранителю его памяти и продолжателю великого дела.

Не забыл он и других, кто разделял с ним жизнь и судьбу: слуге Баттисте Вилланису – уютные комнаты замка и виноградники под Миланом, братьям – символическое примирение, завершение давних распрей, чтобы сердце маэстро могло уйти спокойно. Верная служанка Матурина была отмечена тёплыми дарами – платьем из чёрного сукна, меховым головным убором и двумя дукатами – как благодарность за годы преданности и заботы.

Последняя просьба маэстро была исполнена с трепетом: покой и вечный дом он избрал в тихой часовне амбуазской церкви, а Франческо Мельци назначил своим душеприказчиком – хранителем памяти и продолжателем света, который зажёг этот Великий Человек.

В комнате давно уже незримо гостила Смерть – неотвратимая, властная и безмолвная, словно тень, прильнувшая к стенам замка. Её холодный взор не отрывался от умирающего, лежавшего беззащитным под тяжестью вечности. Левая рука маэстро подпирала голову, покрытую длинными седыми локонами, плавно обрамлявшими благородные черты его лица – лица человека, который пережил эпохи и носил в себе огонь вечного поиска.

Утром, когда небо просветлело хмурым светом, а горизонт вспыхнул кроваво-алым заревом, началась агония. Вокруг стояла мертвая тишина, лишь печальное пение птиц за окном наполняло комнату скорбным звуком – казалось, сама природа присоединилась к прощанию с гением, которому суждено было уйти в небытие.

Возле ложа, словно верный страж, сидел Франческо Мельци – самый преданный из учеников, сжимающий в ладонях парализованную правую руку своего учителя. Его глаза были наполнены слезами, но сознание примирения с неминуемым придавало сил – сил принять величие Смерти Гения в её неизбежной печали.

Недалеко оттуда в полумраке покоя молчаливо сидели два монаха – францисканец и доминиканец, приглашённые исполнить священный долг: сопровождать душу умирающего на последнем пути, помогая ей перейти за грань бытия. Но скука и ожидание толкали их в извечный спор, древний как сама вера.

– Не видишь ли ты здесь, брат мой, параллели со смертью святого Франциска Ассизского? – прошептал францисканец, наклоняясь к другу. – Помнится, что преподобный был отпет певчими жаворонками, ещё до церковного отпевания. Вот и ныне птицы возносят голос, предчувствуя уход мастера.

– Брат мой, – отозвался доминиканец, хмуро нахмурив брови, – поведение Леонардо противоречит истинам Откровения и учениям отцов церкви. Он пишет левой рукой, переворачивая буквы, словно еретик, скрывающий свои мысли. Его гордыня уводит душу по окольным тропам, где она блуждает и спотыкается, не видя прямого пути.

– Да, брат, – согласился францисканец, – вы, доминиканцы, называете себя псами Господними, символом у вас собака с факелом, что освещает путь в темноте, обличая заблуждения. Но не забывай: умирающий – не простой человек, он признанный гений!

– Все равны пред Богом, – ответил доминиканец, – но умереть гением сложнее, чем им родиться.

Так продолжалась их вечная полемика: один – с оттенком милосердия, другой – с решимостью осудить. И в то время как слова гудели в тишине, на мгновение стихла агония. Леонардо глубоко вдохнул, и в его усталых глазах вспыхнул живой огонёк. С трудом, преодолевая немощь, он приподнялся, словно отвергая приближающийся мрак, и попытался сесть в постели.

– Франческо, друг мой, – произнёс он тихо, с оттенком незримой силы в голосе, – знай, мне спокойно с тобой. Всё подходит к своему завершению, и недалёк час, когда душа моя покинет тело – то хрупкое вместилище, что более не станет моей обителью. Но, невидимая для глаз смертных, она останется блуждать среди тех мест, где отзвуки жизни моей звучали ярко. Я понимаю: тело моё умрёт, растворится в вечности, а душа вступит на путь мытарств и скитаний. И прежде всего, я должен дать отчёт самому себе – о каждой тени, о каждом забытом мгновении, о том, что не замечал или считал незначительным.

Прожитая жизнь разворачивается передо мной, как свиток с крупными, почти осязаемыми деталями – невыполненные обещания, горькие обиды, незаконченные дела. Сколько было упущено, сколько – предано забвению, сколько – не сделано! Всё, что делал и забыл, всё, что мог, но не осмелился – сейчас мерцает перед моими глазами в своих самых горьких чертах. Нет голоса, чтоб закричать, нет слёз, чтобы омыть раны, нет рук, чтобы скрыться от мира, нет ног, чтобы пасть ниц. Остаётся лишь клубок боли и стыда, сжимающий сердце – и этот груз вечен, ибо время для меня растворилось в пустоте.

Мы ответственны за каждое деяние в своей жизни! Теперь ты пойдёшь дальше один, Франческо, а я останусь здесь, на пороге и буду ждать тебя. Помни: лишь у истоков решаются судьбы рек и людей. И теперь, стоя на краю пропасти, я готов сделать следующий шаг – в бездну тайного и неизведанного мира, что ждёт меня с распростёртыми объятиями. Здесь, на земле, я был лишь гостем, и с благодарностью принимаю дары, явленные моим глазам.

Жизнь – это тайна, смерть – это тайна, красота – тайна, и любовь – тайна. Я был причастен к миру через тайну, и ухожу легко, без страха, ибо меня любили, и я любил. Цени каждое мгновение своей жизни, Франческо, и верь в ту силу, что делает нас бессмертными – это есть любовь, что движет нами и вершит судьбы.

Я жил ради любви, пел, творил, писал ради неё – и вот теперь умираю ради любви.

Предчувствуя близость Смерти, Леонардо тихо попросил Франческо Мельци позвать священника. Вскоре в комнату вошёл священнослужитель с Святыми Дарами – символом вечной благодати и утешения для умирающего. Все, кто не был необходим, покинули помещение, оставив лишь тишину и тяжесть приближающегося часа.

В своей исповеди художник искренне просил прощения у Бога и людей – за то, что «не сделал для искусства всего, что мог и должен был сделать».

Доминиканец, стоявший неподалёку, уловил эти слова и с довольной, почти удовлетворённой улыбкой на блестящем лице кивнул – не было тайной, что Леонардо за свою жизнь не отличался набожностью и вёл образ жизни, далёкий от монашеского строгого. Но именно этот строгий страж церковных канонов обратил внимание на то, что, несмотря на покаяние, в сердце Леонардо вновь и вновь звучала одна и та же тема – искусство.

– Что бы люди ни говорили о нём, сын мой, – торжественно произнёс священник, словно обращаясь к Франческо, но глядя прямо в глаза доминиканцу, – он оправдается по слову Господа: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».

Приняв Святое Причастие, Леонардо, с трудом взяв за руку своего преданного друга Франческо, прошептал последние слова, полные философской глубины и мира:

– Как хорошо проведённый день приносит счастливый сон, так плодотворно прожитая жизнь дарует глубокое удовлетворение. Я – словно вода в реке… Меня уносит течение Смерти…

Зловещая ночь принесла с собой невыносимые приступы удушья. Франческо Мельци, сжимая холодные пальцы Мастера, боялся самого страшного – что Леонардо умрет у него на руках. Как ужасно это равенство перед непреклонной Смертью, что не щадит ни гениев, ни ничтожных, стирая все грани между драгоценной жизнью и бренным прахом!

К утру 24 апреля, на Светлое Христово Воскресенье, Мастеру, казалось, стало легче. Но, так как он все еще задыхался, а в комнате было жарко, Франческо осторожно распахнул окно.

Над ним раскинулось нежно-голубое небо, по которому медленно парили белоснежные голуби – словно живые облака, что плавно скользили сквозь свет пасхального утра. С их крыльев нежно доносился шелест – подобный тайному шепоту, сливаясь с мелодичным звоном колоколов, возносящихся издалека, призывающих к Воскресению и надежде.

Но умирающий уже не слышал ни звон колоколов, ни нежных крыльев. Его сознание погрузилось в тёмные видения: каменные глыбы, огромные и холодные, падали с небес, грозя раздавить его. Он пытался подняться, оттолкнуть их, освободиться – но тщетно. Эта нескончаемая борьба длилась бесконечно, словно тягучий кошмар без надежды.

И вдруг – с последним неимоверным усилием – Леонардо, как птица на исполинских крыльях, взмыл ввысь. В первый раз в жизни он ощущал эту высоту, этот безграничный полёт – взлет бесконечности, где время и пространство теряли всякий смысл. Сердце его наполняло блаженство, которое нельзя было ни описать, ни понять иначе как высшее наслаждение. Это была воплощённая мечта всей его жизни – стремление к бесконечности, к свету, к свободе.

Сердце Леонардо билось еще несколько дней – слабым, но неугасимым пульсом, словно последним отблеском закатного света. Он не приходил в сознание, и тело его пребывалo в полусне – между жизнью и бездной. Но вот, ранним утром 2 мая, Франческо заметил, что грудь великого Мастера больше не поднимается с прежней силой, а дыхание стало едва уловимым шепотом. В нем еще тлела искра жизни, тонкая свеча, быстро догоравшая на ветру, который вот-вот задул последний огонь.