Валериан Баталов – Шатун (страница 40)
— Вот гляди, Глаша,— сказал командир, показывая на карту.— Вот тут ваша Пикановая. Вот тут Осиновка. Это ручей, это дорога. Понимаешь?
— Ага,— сказала Глаша,— вот тут болото, тут кладбище.
— Молодец,— улыбнулся командир.— Тебе в штабе самое место. Так окопы-то где у них?
— А вот тут, за ручьем, на взгорке, возле дороги. Я сама видела.
— Пулеметы где?
— Вот тут и тут,— показала Глаша.— А еще тут...
— Так,— сказал командир.— Значит, ждут нас отсюда. А раз ждут — засады могут быть. Сбоку ударить могут. А другой дороги нет в Пикановую?
— Есть тропинка. Я по ней прибежала.
— Есть тропинка? Тогда так сделаем: один взвод направим в обход по тропинке. Когда начнем бой, он отвлечет внимание на себя и ударит с тыла. А главный удар направим сюда, по дороге. Тропинку только кто покажет?
— Я могу показать, товарищ командир, я тут каждую осину знаю, каждый пень,— сказал Пров.
— Понимаю, — согласился командир. — Только тебе со мной придется идти. По главной дороге.
— Так я же могу, я тут тоже все знаю! — неожиданно для себя вызвалась Глаша.
Командир пытливо глянул в мокрое от слез Глашино лицо, словно хотел убедиться, справится ли она с таким делом. Он помолчал, постучал зачем-то по карте карандашом и наконец сказал:
— Так и сделаем. Поведешь взвод этой тропинкой. Только надо затемно поспеть. Поспеешь?
— Если скоро выйдем, можно поспеть.
— Нужно поспеть,— сказал командир твердо.— На рассвете бой.
В ночной темноте, в тишине, растянувшись по лесной тропинке, бодрым шагом шел взвод. Впереди рядом шагали Глаша и Фома. Иногда они тихонько переговаривались:
— Ты одна, Глаша, сюда-то шла?
— Одна.
— А не страшно?
— А чего бояться-то? В лесу выросла.
— Обо мне-то тятя чего говорил?
— А как же, говорил.
Они помолчали, слушая лесную тишину и мерный скрип красноармейских валенок. Потом Фома снова нарушил молчание:
— Ты зачем с нами-то напросилась?
— Так больше-то некому. Вот и напросилась. Ты, что ли, поведешь? Я тут все тропки знаю. Мы с мамой за грибами тут ходим да за клюквой...
— Страшно небось? В бой идем, убить могут.
— А тебе не страшно?
— Сперва-то страшно бывало, а теперь привык.
— И я с тобой привыкну.
— А помнишь, Глаша, как мы коня-то поили?
— Как же, помню,— чуть слышно сказала Глаша.
— Вот кончим войну, опять бы нам встретиться.
— Встретимся,— сказала Глаша.
Глава десятая
НА РАССВЕТЕ
К концу ночи похолодало. Утро выдалось хмурым, тоскливым. Из-за ручейка, из-за холма, из-за лесов лениво выступал серый рассвет.
Пикановая казалась мертвой, заброшенной деревушкой. Не светились окна в избах, не дымили трубы, не скрипели ворота сараев. Женщины с ведрами не шли, как обычно, к ручью.
В свете хмурого утра медленно серели силуэты изб, серел темный лес. Молчаливое, тревожное ожидание висело над деревней.
За ручейком, на взгорке, в предрассветных сумерках чуть виднелись окопы. Будто стая ворон, на снегу чернели силуэты солдат.
Тюфяк, Тимоха и Кузьма заняли позицию на бугорке, возле Матрениного огорода. Все трое они лежали в санях, ожидая появления красных. Заряженный, готовый к бою пулемет стоял посредине саней, обращенный к лесу, прикрывавшему тыл белых.
Зубов был опытный офицер. Он понимал, что и отсюда может неожиданно напасть противник, и, чтобы прикрыть тыл, поставил здесь своего лучшего пулеметчика.
Коня, по приказанию Тюфяка, Тимоха привязал за углом дома, чтобы в любой момент можно было привести его и запрячь в сани. Тут же в санях лежали ящики с лентами. Расчет был готов к бою.
Готовился к бою и Тимоха. Возможность внезапной смерти его не страшила. Долгая жизнь в тайге, где на каждом шагу подстерегает человека опасность, давно приучила его ничего не бояться. Его другое тревожило: ведь если придет смерть в этом бою, она придет от руки тех, к кому лежала его душа, с кем готов он был идти по самым трудным дорогам. Может быть, от руки сына...
«Как же так вышло,— думал Тимоха,— что пути-то наши разошлись? Фома за правду идет, а я, как колода, на дороге у него стою. Свернуть бы с кривой-то дороги да на прямую выйти... Против этих, которых и людьми-то не назовешь. Против Зубова-зверя, против Тюфяка... Его в роте тихим считают, Тюфяка-то, а может, он сейчас вот Фому уложит носом в снег навсегда? Уйти? А куда уйдешь... Как? А может, просто встать да и пойти... Будь что будет...»
Тимоха поднял голову, оглянулся и тут такое увидел, что у него похолодело сердце. Согнав со всей деревни людей — баб, подростков, детишек,— солдаты штыками и прикладами гнали их перед собой прямо к окопам. И почти сейчас же за перевалом показались красные. Короткими перебежками они приближались к окопам. Первые выстрелы раздались в морозном воздухе. Казалось, вот-вот во всю силу разгорится бой. Но винтовки красных замолчали, а белые, с винтовками наперевес, шаг за шагом шли вперед, надежно укрытые от огня красных живым щитом из полураздетых женщин и детишек.
Стрелковые цепи сближались.
— Ложись!..— кричали красные.— Ложись!..
Но женщины не понимали этой спасительной команды и покорно шли вперед, прокладывая белым дорогу.
— Ложись!..— неслось по цепи красных.— Ложись!..
И вдруг Матрена, всю ночь просидевшая в холодном амбаре, едва живая от страха и усталости, споткнулась и упала лицом в снег. И тогда точно ураган прошел по молодому леску — одна за другой стали падать другие женщины, ребятишки, подростки.
По открывшимся целям захлопали выстрелы красных. Бойцы вставали в рост. Дружное «ура» прокатилось по цепи. С винтовками наперевес красные бросились вперед в штыковую атаку. Но тут, по сигналу Зубова поднявшись в окопах, навстречу красным лавиной покатились белые солдаты. Затрещал пулемет, другой...
Казалось, еще немного, и белые сомнут красных. И вдруг дружные залпы раздались за спиной у белых. Взвод, приведенный Глашей, вступал в бой. Стреляя на бегу, красные бойцы выбежали из леса, глубоко увязая в снегу.
Тюфяк, крепко сжимая рукоятки, лежал за щитом пулемета, готовый нажать гашетку.
— Готовься, мужики,— сказал он весело,— сейчас я мяса из них понаделаю!..
Он повел стволом пулемета туда, где погуще бежали бойцы... И тут Тимоха решился. Скрипнув зубами, он бросился на Тюфяка, смял его своими ручищами и, скинув рукавицу из собачьей шкуры, затолкал ее в рот Тюфяку.
— Подай, Кузьма, веревку,— сказал он негромко и, придавив Тюфяка коленом, завернул ему за спину руки.
Кузьма проворно стянул их веревкой. Тюфяк мычал, беспомощно брыкаясь ногами.
— И ноги вяжи,— сказал Тимоха.
Пока Кузьма справлялся со своим делом, Тимоха схватил горсть сена, свил его, перегнул пополам и, вытащив рукавицу изо рта Тюфяка, засунул вместо нее кляп из сена.
— Это тебе на закуску,— сказал он беззлобно.— Жалко шубницу поганить.— Схватив Тюфяка за шиворот, он, как куль, поднял его и отбросил в снег.
Услышав выстрелы сзади, Зубов сразу догадался, в чем дело. Быстро отдав команду, он развернул правый фланг цепи против нового противника.
Обмениваясь одиночными выстрелами и недружными залпами, красные и белые сближались.
Тимоха посмотрел направо, глянул налево, вниз, где белые теснили красных, и сказал весело:
— Поворачивай, Кузьма, оглобли!