Валериан Баталов – Шатун (страница 38)

— Упокой, господи,— сказал он,— еще одной сволочью меньше. И этого сейчас пришьют. Зубов шутить не любит.

«Звери... звери и есть,— подумал Тимоха.— Бабу так, ни за что...»

Зубов дунул в ствол и сунул наган в кобуру. Он валенком отшвырнул ребенка в глубокий снег и даже не посмотрел на него.

— Мама, мама!..— все еще кричал мальчик, но крики его с каждым разом становились тише.

Кузьма перекрестился.

— Господи помилуй,— сказал он тихонько,— что же это такое... Детей в снег живьем закапывают, стервецы...

Тимоха и тут промолчал. Опустив голову, он закрыл лицо руками и задумался, стараясь понять происходящее.

Услышав выстрел и крики ребенка, все жители деревни прильнули к окнам, к щелям чуть приоткрытых дверей. Они с испугом смотрели на улицу, утирали слезы, тяжело вздыхали, но никто не осмелился выйти из дома.

Потапыч остановился, обернулся к Зубову и выговорил злобно:

— Изверги рода человеческого!

— Заговорил,— усмехнувшись, сказал Зубов.— Так с кем воевал-то? Пулеметов много ли в отряде? Опять молчишь? Ну помолчи...

Потапыча подвели к толстой березе, привязали веревкой. Зубов приказал солдатам таскать воду из колодца и первый выплеснул ведро ледяной воды в лицо Потапычу.

Тот поднял голову, с презрением посмотрел на своих палачей и сказал громко:

— Кончайте... Только не мне конец-то приходит, а вам, холуям царским. Нас-то помянут добрым словом, а от вас и помину не останется. Недолго вам зверствовать...

Всю ночь не мог заснуть Тимоха. Рядом на полу не спал и Кузьма. На лавках и на западне храпели солдаты, а у Тимохи перед глазами одна за другой проходили картины этого страшного дня. То убитая ни за что женщина, то ребенок, втоптанный в снег, то лихой Зубов с наганом в руке, то Потапыч, превращенный в ледышку...

«И как у людей рука поднимается? — думал он.— Я вон лося не мог заколоть. Собаку ударил... За дело ударил, а все помню, вроде я и виноват. А тут нá-ка... Дитя в снег! На морозе мужика водой обливать! Звери и есть...»

Утром по приказу Зубова обледеневший труп Потапыча отвязали от березы и отволокли на скотское кладбище. Катя и ребенок так и остались лежать в снегу. Зубов запретил убирать их тела и подходить к ним запретил под страхом расстрела.

А в полдень разведка донесла о приближении красных.

Зубов со своей потрепанной ротой не решился принять бой. Забегали по деревне вестовые. Ездовые торопливо запрягали лошадей. И снова, скрипя полозьями и гремя котелками, потянулся белый обоз дальше на север.

В деревню Осиновку даже и не завернули. Там, по сведениям разведки, расположился отряд красных. А по дороге к Пикановой встретили в лесу два взвода белых с небольшим обозом, пробиравшихся по тайге. Полтораста штыков да два пулемета — пополнение небольшое, но Зубов и тому был рад. Он решил укрепиться в Пикановой.

Выстроив роту, он взобрался на сани и, надрываясь, выкрикивал в морозную тишину:

— Это наш последний рубеж!.. Отступать больше некуда. Здесь мы примем решающий бой... Любой ценой нужно выиграть этот бой!.. Другого выхода нет у нас. Красные по пятам идут за нами. Победа или смерть — другого выбора нет...

Когда обоз вошел в Пикановую, Тимоха подъехал прямо к избушке Прова и, даже не привязав Бойкого, первым вошел туда.

— Ты меня не знаешь, и я — тебя,— успел он сказать Матрене, прежде чем Кузьма с Тюфяком ввалились в избу.

Тюфяк осмотрелся, перекрестился на иконы, заметил Глашу, грустно стоявшую у окна, подошел к ней и, склонив голову набок, заглянул ей в лицо.

— Ох, красотка какая! — с искренним восхищением сказал он и, обняв девушку, прижал ее к груди.

Глаша вспыхнула и стала вырываться. Но Тюфяк крепко держал испуганную девушку. Руки у него были сильные, но не сильнее Тимохиных.

Прикусив губу и засопев, как медведь, Тимоха сжал руку обидчика повыше запястья и отдернул Тюфяка от Глаши.

— Ты что это, дед? — удивился Тюфяк.— Жалко, что ли?

— Отстань от девки, не трогай! — сердито сказал Тимоха и повторил: — Отстань, говорю.

— Отстань, слышь,— вступился и Кузьма.

— Ты смотри, защитники какие выискались! — недовольно проворчал Тюфяк, но Глашу больше не трогал.

— Когда тут с девками баловаться,— сказал Тимоха поспокойнее.— Бой, сказывают, решительный будет. Поучил бы, как из пулемета стрелять. А ты с девкой...

— Верно, дед, говоришь,— согласился Тюфяк.— Поучу. Только уговор: вперед ты, если что, скажи, а рукам волю не давай. Вон у тебя лапы-то, как у медведя...

Тюфяк успокоился, заглянул в печь, вытащил оттуда чугун с похлебкой и с аппетитом поел. Потом они с Кузьмой вкатили в избу пулемет, старательно протерли его, и Тюфяк снова стал обучать их стрельбе.

Вдруг Тимоха спохватился:

— Коня с твоим с пулеметом забыл напоить! Да сенца надо бросить ему, коню-то. Эй ты, девка! — грубо крикнул он Глаше.— Пойдем, покажешь, где тут у вас воду берут. Да поживее, слышь!

— Давай я с ней схожу,— вызвался Тюфяк.

— Ты знай свое дело,— возразил Тимоха.— Мой конь из чужих рук и пить не станет. Он меня одного признает. Понял?

Глаша накинула платок, взяла деревянное ведро и пошла к ручью. Следом за ней Тимоха вел в поводу Бойкого. Наступали сумерки. Снег становился серым, лес почернел.

Глаша зачерпнула воды, поставила ведро на снег. Бойкий жадно уткнулся мордой в прорубь.

— Вот что, Глаша,— тихо сказал Тимоха,— уходи из дому. Сразу уходи.— Он вздохнул тяжело.— Уходи, слышь, а то убьют тебя изверги.

— Куда идти-то? Не лето теперь.

— В Осиновку беги. Красные там,— сказал Тимоха.— Скажешь ихнему командиру: бой хотят принять. Скажешь: пять пулеметов теперь у Зубова. Да где окопы накопали — все расскажешь.

— А может, и тятя там и Фомка? — спросила Глаша.

— Того не знаю,— ответил Тимоха.— А все может быть.

— А ты как же?

— А я тут. Нельзя мне уйти. Смотрят за нами. А ты зайди домой, матери скажись да и ступай.

Бойкий оторвался от проруби, поднял голову, громко фыркнул. Глаша подняла ведро и пошла не спеша. Чуть поодаль медленно брел Тимоха, держа в руке повод.

Глава девятая

ПЕРЕД БОЕМ

Зубов знал, что богаче Авдея в Пикановой никого нет. Убедившись в том, что солдаты вырыли окопы за ручьем и подготовили пулеметные точки на склоне возвышенности, он с двумя офицерами зашел к Авдею.

Хозяин встретил офицеров радушно, досыта накормил их, поднес самогона.

Зубов первым вышел из-за стола, вытер руки и спросил:

— Из ваших-то кто-нибудь воюет за красных?

— Не без того, господин капитан. Пров Грунич ушел к большевикам. Прошлую осень ушел, а жена с дочкой тут. Бедно они живут. Хлеба совсем нет. И коровенки нет. Чем живы, не знаю.

— Хлеба нет, скота нет, сами, может, пригодятся,— сказал Зубов и пошел проверять посты.

Тем временем Тимоха с Кузьмой уже легли спать на полу, Матрена дремала, сидя у печки, а Тюфяк все поджидал Глашу. Наконец, не выдержав, он спросил:

— Дочка-то скоро придет?

— Так уж должна бы быть,— ответила Матрена.— К соседке пошла, закваски взять. Скоро вернется.

— Смотри у меня! Обманешь — убью,— пригрозил Тюфяк и выглянул на улицу — посмотреть, не идет ли Глаша.

Но вместо Глаши к избе подошел офицер с двумя солдатами. Позади них шагал Авдей.

Когда они вошли, Тимоха с Кузьмой поспешно встали и Тюфяк вытянулся в стойке «смирно». Поднялась и Матрена.

Офицер оглядел убогую, закопченную избу, шагнул к Матрене и спросил строго:

— Где мужик-то?

— Не знаю,— чуть не плача, ответила Матрена.— Как прошлую осень в Богатейское поехал, так и не был. И слуху нет от него.