Валериан Баталов – Шатун (страница 18)

— Да пошто ты так на него серщаешь?

— Не надо, говорю, — строго повторил Федот. — Отца родного не послушал. Ушел из дому, да еще и девку за собой увел. Весь род наш осрамил...

Летом в лесах вокруг Налимашора белки было много. Да что в лесах — в деревне по крышам бегали, по изгородям. Правда, старые охотники еще с лета говорили, что к осени откочует белка, уйдет. Дескать, шишки мало в лесу, кормиться ей нечем.

Но Максимка версты не отошел от дома — добыл первую белку. На второй версте еще одну подстрелил и тут же почти третью.

«Почин есть,— решил он.— Если дальше так пойдет, значит, зря старики болтали».

Но вышло, что не зря. После этих трех, сколько ни бродил Максимка по тайге, так не то что добыть, хоть бы увидеть одну! Как отрезало. Рябчиков видел, куропаток, но но ним он стрелять не стал: берег припасы. Так и пробродил до самого вечера впустую.

Когда стало темнеть, он выбрал толстую сухую ель, срубил ее и стал готовить ночлег. Разрубил ствол на кряжи, вбил в землю два наклонных кола и кряжи уложил один на другой. Получилось вроде наклонной стенки. Стенку снизу поджег и, когда огонь разошелся по всей длине кряжа, приготовил постель: нарубил сырых пихтовых веток, уложил поближе к костру и развалился на них, как на перине. Перед тем, конечно, и сам поел, и собак накормил тушками белок. А за костер он не беспокоился. Охотничий костер — нодья тем и хорош, что за ним не нужно следить: сгорит нижний кряж, на его место второй накатится, за ним третий, и так всю ночь. Максимка не раз хаживал в лес с отцом и с братом и всю таежную науку знал с малых лет.

Но вот так, одному, в лесу ему не приходилось бывать, и хоть жарко горел костер, а спал он в ту ночь тревожно. То бок прихватит морозом — приходится поворачиваться, то просто так проснется от страха. Сны какие-то снились. Все казалось, что вот-вот в лесной тишине раздастся страшный крик или кто чужой подойдет к ночлегу. Он лежал, прислушивался к шумам ночного леса, но усталость брала свое, и он засыпал до нового пробуждения.

Утром, чуть свет, он поднялся и побрел дальше, оставляя на нетронутом снегу свежие следы. И опять за весь день ни куницы, ни белки не нашли собаки. Впору было домой идти с пустыми руками, но под вечер собаки нашли белку. Максимка снял ее с первого выстрела, а тут опять залаяли собаки, а потом опять... К ночи, устраивая ночлег, он подсчитал добычу: ко вчерашним трем в сумке прибавился еще пяток сегодняшних белок, а куницы так ни одной и не пришлось повидать.

Только на третий день, к обеду, собаки нашли куницу. Максимка бросился на лай, но куница сразу ушла в дупло. Собаки прыгали вокруг старой сухой рябины, заливались лаем, а Максимка стоял да глядел: может, выйдет все-таки зверь, испугается лая...

Не дождался, стукнул обухом по дереву раз, стукнул другой. Гулкие, как в барабан, удары покатились по лесу, и вдруг из дупла выскочил проворный зверек и по верхушкам деревьев помчался в сторону. Собаки бросились в погоню. Заливаясь лаем, они долго преследовали куницу и ушли далеко — лай был слышен еле-еле. Но сколько ни гнались, потеряли все-таки зверя и скоро, виновато повизгивая, виляя хвостами, вернулись к хозяину.

Ушла куница. Максимке до слез обидно было. Когда еще встретишь в лесу такую ценную добычу! А без хорошей добычи идти домой не хотелось.

«Пойду дальше,— решил Максимка.— Пока куницу не возьму, ворочаться не буду».

К вечеру третьего дня он опять услышал яростный лай своих собак. Послушал: «Нет, не на белку. Куницу, может, нашли? Нет, и на куницу не так они лают. Не медведь ли? А может, лося остановили?» Максимка хотел бежать на голоса, но тут услышал лай чужой собаки. Прислушался — точно, чужая лает.

Он прибавил шагу, добежал до глубокого оврага, спустился в него, перепрыгнул незамерзший ручеек, на четвереньках поднялся на противоположный крутой склон и вышел на край широкой поляны. Удивительная картина предстала его глазам... На той стороне поляны под соснами и березами стояла низкая, почерневшая от дождей избушка. Недалеко от нее на взгорке чуть дымилась земляная печка. Возле избушки, прижавшись к ней, стоял лось, высоко задрав голову. Максимкины собаки кидались на него с неистовым лаем, а чужая собака, ощетинившись, яростно лаяла на его собак, отгоняя их от лося. Такого Максимке не приходилось видеть.

На лай вышел из избушки высокий старик с палкой в руке, за ним показалась женщина. Старик палкой отогнал Максимкиных собак от лося, потрепал его по шее, успокаивая, и приласкал свою собаку, что-то сказав ей.

Максимка позвал своих собак, но они не послушались: прятались за деревья, не спуская глаз с лося, и ждали, видно, когда уйдет старик и можно будет повторить нападение. Но старик и не собирался уходить. Он загнал лося в загон, а сам остался стоять у двери, широко расставив ноги и опираясь на палку. Взгляд его был устремлен на Максимку.

Максимка тоже стоял неподвижно, глядя на старика. Он не знал, что делать.

«Кто он, этот старик? — думал Максимка.— Добрый ли человек? Подойти? А как встретит? Может, сторонкой, да уйти подальше? Так ведь тоже неладно — обидишь человека. Охотник, чай, тоже. Ладно,— решил он наконец,— подойду, скажу: «С миром, с богом, дедушка...» Примет — зайду; не примет — дальше пойду. Не к нему шел, пусть себе живет, а у меня свое дело».

Он неторопливо повесил ружье на плечо и, не больно решительно, пошел на старика.

Старик как вкопанный стоял на одном месте чуть опустив голову, исподлобья глядел на пришельца и ничем не выражал своего отношения к происходящему. А женщина и вовсе ушла в избу.

Внешне старик ничем не выдавал своих чувств. Но внутри, в душе у него, все смешалось в эту минуту. По его полянке шел человек. Человек придет и уйдет. Другим людям расскажет про одинокую избушку в тайге. Покажет дорогу. Придут люди. За людьми другие люди... А это конец пусть трудной, но вольной жизни. А там, впереди, тюрьма, кандалы, каторга...

Вдруг ему что-то знакомое показалось в походке незнакомца. И шуба показалась знакомой, и белобрысый чуб, выбившийся из-под беличьей шапки. Старик поднял голову...

И тут с отчаянным лаем бросилась к незнакомцу собака. Он торопливо оглянулся, отыскивая глазами палку или другое оружие, чтобы защититься от неожиданного нападения, и вдруг на всю полянку, да чуть не на всю тайгу, крикнул радостно:

— Серко!

— Максимка, брат!..

Серко замолчал и, недоверчиво посматривая на пришельца, сделал несколько осторожных шагов.

— Серко! — снова крикнул Максимка. И тогда Серко радостно кинулся к нему, завилял хвостом, обнюхал его ноги и, упершись передними лапами ему в грудь, стал лизать ему руки, лицо.

Не веря глазам и ушам, старик побежал навстречу и крикнул радостно:

— Максимка, брат! — Схватил его огромными руками, обнял вместе с ружьем так, что у Максимки кости хрустнули, и поднял высоко над землей.— Да как же ты сюда, Максимка?!

Максимка, как ребенок, прижался к бороде старика. От радости он и слова не мог выговорить. Наконец старик ослабил объятия, ласково оттолкнул Максимку от себя, но сейчас же снова взял за плечи и пытливо посмотрел ему в лицо.

— Максимка! — снова сказал он, точно все еще не веря неожиданной радостной встрече.— Такой же, вытянулся вроде маленько да покрепче стал...

— Тим, — сказал наконец Максимка, захлебываясь от волнения,— а я знал, что ты живой...

— Да как ты сюда-то? — перебил Тимоха.

— Да вот, не узнал сразу-то,— твердил свое Максимка,— думал, старик какой. Испугался сперва-то... А сюда? Сюда за зверем подался. Нет у нас теперь ни белки, ничего. Вот и забрел.

— Как так нет? — Тимоха все еще держал брата за плечи.

— Ушла белка-то,— ответил Максимка.— Да и повыбили. Вот я и думаю: пойду подальше. Да вот к тебе и привел бог... А мама поминки по тебе справляла. Жалеет она тебя очень...

Тимоха отпустил наконец брата и спросил, чуть нахмурившись:

— Думала, совсем пропал?

— Да ведь так многие думали. В реке тебя искали и в лесу. А теперь-то все знают, что живой. Когда ты Фису... когда Фиса с тобой ушла...

— Да что же мы на снегу-то стоим? Пойдем в избу. Там наговоримся. Устал ты небось, озяб... Мороз-то нынче крепкий.

В избе было тепло, душно и дымно. Угли, ярко тлеющие посередине земляного пола, и лучина, воткнутая в щель возле окошка, еле-еле освещали черные, прокопченные дымом стены и такой же черный потолок.

Тимоха с Максимкой сидели рядом на лавке, разговаривали. Фиса, сидя на низенькой чурке у окна, меняла сгоревшие лучины.

Они только что поужинали. Фиса сварила уху, а Максимка угощал хозяев домашним хлебом и сушеной лосятиной.

А потом, как всегда у людей после долгой разлуки, пошли нескончаемые разговоры.

— Хлеб нынче в Налимашоре плохо уродился,— не спеша рассказывал Максимка.— Мы с тятей намолотили чуть побольше, чем посеяли. Еремей сказывает, что такого неурожайного года давно не было. Земли, говорит, истощали. И картошки немного уродилось. Теперь в деревне вся надежда на охотников. Добудут зверя — у зарымовского приказчика на муку променяют. Тогда ничего, тогда перезимуем. Да, может, сохатого с тятей убьем — тогда мяса будет вволю. Тятя все сам в лес собирался по перенове. Меня не пускал одного, да захворал вот... А дни-то уходят, вот и отпустил. Ну, не сразу, не надеется, видно, на меня-то. А я как пошел, решил подальше податься. У нас белки в этот год совсем мало, а куниц я и не видел. За всю дорогу одну нашли собаки, да и та ушла.