Валериан Баталов – Шатун (страница 17)

— Ты послушай меня, Фиса,— уставившись глазами в ручеек, сказал Тимоха.— Не враг я тебе. Хотел доброе сделать тебе, а выходит худое. Сам, как шатун, живу и тебя туда же тащу. Легко, думаешь? Так зачем тебе такое наказание?

Фиса молча посмотрела в глаза Тимохе, стараясь понять его слова.

— С утра вот думаю,— продолжал Тимоха.— Иду вот, усталости не чувствую, дождя не замечаю... Все о тебе думаю. Жалко мне тебя. С людьми-то, может, лучше тебе? Ведь тут слова не с кем сказать. Онеметь можно. Одичать... Вот так.

Он замолчал, вспоминая дни одиночества. Приземистая избушка, полянка, Серко, Тюха, филин... Скука. Смертельная скука долгими зимними ночами... Может, и правда проводить Фису домой? С народом-то все веселей ей будет...

А у Фисы глаза налились слезами, чуть заметно задрожали губы.

— А я так, Тимоша, думаю...— тихо сказала она.— Другая найдет себе по душе человека. Живет в нужде, из сил выбивается, а сама счастливая, не жалеет и на судьбу не в обиде. А с нелюбимым жить — так это в гроб лучше. С тобой, Тимоша, я хоть куда пойду! Пошла же? Самый ты лучший для меня, и жизнь при тебе самая лучшая...

Тимоха, не перебивая Фису, все еще глядел в быструю, чистую воду.

— Вот идем мы с тобой. Лес, дождь, комары... А мне все нипочем. Один ты мне нужен...— Фиса вытерла глаза мокрым концом платка.— И ты меня не жалей, Тимоша, счастливая я с тобой. И не смотри, что баба,— сильная я, живучая...

Тимоха обернулся к ней и повторил ласково:

— Добра я тебе хочу, Фиса.

— Да какого же добра-то еще? Вместе мы с тобой! А с тобой мне все хорошо. И не затем я пошла, чтобы назад ворочаться.

— Ну, коли так, пойдем. Отдохнули.— Тимоха встал, надел лямки мешка, помог Фисе.— Чай, холодно тебе? Ну да пойдем — согреемся.

— Согреемся, Тимоша! Ты не жалей меня, я крепкая.

— Ну, пойдем потихоньку. За этим липняком сосняк будет. Там переночуем. А завтра, бог даст, и до Горластой дойдем.

И они опять принялись шагать, без дорог, без троп, напрямик. По-прежнему моросил дождик и земля хлюпала под ногами. По-прежнему холодно было и тяжело тянули мешки. Но как-то после этого разговора и шагалось легче, и теплее казалось, и они не заметили, как дошли до сосняка, не заметили, как и дождь перестал. Не заметили, как удлинились тени и подошел вечер.

В сосняке получше стала дорога. Тут рядом можно было идти, и Фиса поравнялась с Тимохой.

— А знаешь что? — сказала она.

— Что?

— Хорошо нам с тобой. Или нет? Что опять замолчал? Скучаешь?

— Нет, не скучаю,— ответил Тимоха,— только, думаю, устала ты, не рада, что и пошла...

— Ну вот, ты опять о том же,— перебила Фиса.— Говорю, не жалей ты меня. Мне мать-покойница говорила: «Нет худа без добра». А мы худо позади оставляем, а добро впереди у нас.

— Ну, молчу,— согласился Тимоха и добавил:— Придем вот. Полоску вскопаем, хлеб посеем, картошку посадим. Рыбу ловить станем. Проживем. Избушка у меня тесновата. Ну, да лес не возить, новую срубим. Амбарчик бы нынче поставить да яму выкопать, картошку сложить. Вот так.

— Баньку построить надо,— сказала Фиса.

— И баньку, а как же? — согласился Тимоха.— Баньку первым делом... Ну, однако, ночь подходит. Добро, хоть дождь перестал. Костер разведем, подсушимся, отдохнем, а тут десять верст, больше и не будет. Утром увидишь все мое семейство: Серка, и Тюху, и Лохмача. Заждались небось меня...

На тайгу спустилась ночь. Фиса собрала сушника, Тимоха высек огонь, и запылал в сосновом бору яркий, веселый костер.

Глава четвертая

НА ПЕРЕНОВЕ

Осенью, по перенове, как налимашорцы называли первый снег, охотники уходили в лес промышлять зверя.

Зимой на подводах в Налимашор приезжал приказчик от купца Зарымова, закупал у охотников пушнину, а им за то привозил разный товар.

Нынче осенью, как только похолодало и заморозило, все охотники из деревни дружно подались в тайгу. Всем хотелось до глубоких снегов добыть побольше зверя. Уходили на двое, на трое суток, кто посмелее — и на неделю, а были и такие, что и подольше оставались в лесу.

Собрался в тайгу и Федот. Собрался, а пойти не пришлось. Захворал. Слег. Надеялся скоро выздороветь и тогда пойти. Но как ни старалась Лукерья: и травами его поила, и в баньке парила,— долго не отпускала хворь.

Федот лежал на печи, маялся и не находил покоя. Невеселые мысли неотступно стояли в голове.

Максимку отправить — так молод еще. Один в лес не хаживал. Прошлый год тоже нескладно получилось: пошел тогда сам да на второй день в лесу и захворал. Простыл, может, или так привязалась хворь. Еле добрался тогда до дому и не пошел больше. И теперь тоже... Тогда бы Максимку пустить ненадолго, да пожалел младшего, не пустил. А теперь пустить и вовсе боязно. Раньше Тимоха выручал. Пойдет, бывало, на неделю, на две — тот ничего, не боялся,— смотришь, куниц принесет да белок. А нынче и соли не на что будет купить...

Федот поворочался на печи, затемно спустился, сел на западню, сгорбился, облокотился на колени и закашлялся.

Глядя на мужа, встала и Лукерья, затопила печь.

— Теперь, Лукоша, самое время в лес идти,— сказал Федот невесело.— В самый бы раз за куницей. Да вот прихворал я, старый стал. Грудь зажало.— Он медленно выпрямился, снова закашлялся и провел по груди рукой.— Дыхнуть не дает. Так и душит. Отходился я, видно, отлесовался...

Он не спеша вышел в сени, внес в избу куртку-безрукавку. Новую, легкую. Сам в прошлом году сшил из лосиной кожи. Один только раз и ходил в ней на охоту. Бросил куртку на лавку, крикнул на всю избу:

— Максимка, а Максим!

— Пошто ты его, Федотушка, в такую рань? — спросила Лукерья.

Старик не ответил. Над головой заскрипели полати.

— Чего, тятя? — сонным голосом отозвался Максимка.

— Вставай!

Максимка потянулся раз-другой. Ловко спустился с полатей. В избе было темно. Только чуть заметный пробивался в низкие окна рассвет да неровным светом теплилось жерло печи. За окнами порывисто и жалобно стонал холодный ветер.

— Ну чего, тятя? — переспросил Максимка.

— Возьми вот лузан,— Федот подал сыну куртку,— да собирайся... А я уж, видно, сам-то не пойду. Шибко ходить не могу да и нагибаться трудно. Полегчает разве, тогда уж...

Максимка и без того знал, что не сегодня, так завтра отец пошлет его в лес. Зверя-то нет в доме, а скоро и купцы приедут. Как не послать? Поэтому он и не удивился. Взял в руки лузан, примерил. Слова не сказал и стал собираться.

— Федотушка! — догадалась Лукерья. — Максимка-то один за зверем не хаживал. Молод еще. Куда же ты его?

— Не маленький,— строго возразил Федот.— В лесу вырос, не пропадет. Некому больше. Ты, что ли, пойдешь?

Лукерья знала, что перечить мужу нельзя. Как скажет, так и будет. Она проглотила обиду и тут же забегала, засуетилась, стала помогать меньшому собираться в лес. Подала сыну двое штанов, длинные шерстяные чулки, теплые онучи.

— Ты потеплее, Максимушка, одевайся... Ночи теперь длинные да морозные.

Максимка собирался молча. Сперва надел холщовые штаны, поверх — пестрядинные, полосатые. На чулки намотал широкие серые онучи, обул новые лапти, подбитые кожей.

Федот спустил с полки берестяную шкатулку, достал из нее пороховницу, похожую на бараний рог, сунул в переднюю сумку лузана.

— Весь тут,— сказал он невесело.— Ты привяжи на ремешок, не потеряй. И зря-то не пали. А тут вот дробь. Тоже немного.— Он сунул туда же в сумку сплетенную из лыка коробочку.

Лукерья накормила сына горячими шаньгами. Максимка надел лузан, поверх лузана — шубу. Мать положила в мешок хлеба, сушеного мяса, крутые яйца и соль. За пояс Максимка заложил топор.

— Шапку мою надень,— предложил Федот.— Легкая она, да мягкая и теплая.

Он достал из-за печки старое курковое ружье, погладил его ладонью, оделся и хоть знобило его, а вышел проводить сына на крыльцо.

Лукерья тоже накинула на голову рваненький выцветший платок и выбежала следом. Максимка бросил собакам по куску хлеба. Федот на крыльце подал сыну ружье и, глядя под ноги, скупо напутствовал в бороду:

— Припас береги. Мало его у тебя. На медведя в случае чего не лезь, сторонкой обойди. Неспособно на медведя одному-то. Да и пользы от него мало. Белку ищи да куницу. Ну, за белкой теперь далеко нужно ходить. Близко-то все повыбили. Больно-то не спеши да и долго не пропадай — скоро зарымовские приказчики наедут.

— Ладно, тятя, понимаю.— Максимка закинул ружье за плечо.

Лукерья похлопала сына по спине, кончиком платка утирая слезы, плаксивым шепотом говорила:

— Береги себя, Максимушка. Спаси тебя Христос... Не заплутай в лесу-то...— Она перекрестила сына.— С богом, Максимушка, с богом...

Максимка спустился к реке, по льду прямиком перешел на ту сторону. Собаки убежали вперед: одна рыжая, другая черная.

Федот пошел в дом, а Лукерья еще постояла, посмотрела, как Максимка твердой походкой дошел до опушки, махнула ему рукой, когда он оглянулся, и проводила глазами, когда он скрылся в лесу.

Дома сбросила с головы платок, кинула на лавку, подошла к Федоту, который, угрюмо сгорбившись, молчаливый и задумчивый, сидел на западне.

— Как он там в лесу-то один будет, Федотушка? — запричитала Лукерья.— Мал еще, дитя совсем. Вот кабы Тимоша был дома, полегще бы нам жилось... Все помог бы...

— Не надо, Лукоша, не поминай про него,— перебил Федот.