Валериан Баталов – Шатун (страница 15)

— А мне ничего и не надо, Тимоша. Ты живешь, и я проживу. Буду с тобой, и ладно. Помогать тебе буду. Вместе-то полегче станет. А здесь не останусь я. Кондрат клад добудет, Захарку выкупит, а тогда мне в петлю либо в речку. А третьей и дороги нет...

Тимоха помолчал, подумал.

— А ты и не думай меня оставлять, слышишь! — не унималась Фиса.— С тобой мне нигде не страшно. И ты не бойся. Бойся тут оставлять. Оставишь — не увидишь больше. Чует мое сердце...

— Ну, коли так, тогда вот что,— Тимоха повернулся на бок, привстал на локоть,— пойдем, когда так. Собираться нужно. До света уйдем в лес, чтобы никто не видал.

Фиса зажгла новую лучину. Тимоха встал, обулся. Вместе пошли в чулан. Из сусека выбрали в мешок всю муку.

— Муку заберем,— сказал Тимоха.— Сам понесу. А то до нового урожая без хлеба тебе трудно будет.

Забрали зерно, сколько было. Из подполья набрали картошки, с полатей спустили лук.

— Иголки, нитки, холсты — это все забирай. Там носить нечего. Да льняного семени не забудь. Посеем лен. Если капуста, редька есть — всех семян бери, хоть по щепотке. Да лопату железную не забыть. Нужна будет лопата.

— Возьму, Тимоша, все возьму, ничего не забуду. Донесем только как?

— Донесем. Тут недалеко. Отдыхать будем.

Фиса бегала по избе, торопливо собиралась навсегда уходить из родного дома в глухую тайгу, в убогую хижину, а радовалась так, точно идет она в богатый дворец.

Наконец всё собрали, сложили в два больших мешка. Фиса сделала лямки из кушаков. Перед рассветом Тимоха накинул на плечи лямки, помог Фисе поднять тяжелый мешок. Она окинула избу озабоченным взглядом: все ли взяла, не забыла ли чего? Глянула в угол над столом, перекрестилась :

— Прости мою грешную душу, мать богородица! — сказала она и сняла с божницы самую маленькую иконку.— Ну, пойдем с богом, Тимоша. Пора. А все остальное пусть людям останется.

И, не оглядываясь больше, она потушила лучину.

Глава вторая

НОЧЬЮ ЛУННОЙ

Когда Тимоха тайком уходил с Фисой из Налимашора, Кондрат действительно был в лесу. Ходил он туда не очень часто, только в светлые лунные ночи, но ходил все-таки.

Версты за три от дома было у Кондрата охотничье угодье. По неписаным налимашорским законам никто не имел права не только промышлять дичь или зверя, но и просто находиться там. Так уж заведено было, что у каждого хозяина свое место было в лесу и места эти передавались из рук в руки по наследству и по старшинству.

В угодье у Кондрата была небольшая полянка. Вот он и надумал как-то вскопать ее да засеять овсом. Много-то, конечно, не накосишь на такой полянке, а все прибыль. А прибыли Кондрат искал во всем.

И вот по весне, положив лопату на плечо, Кондрат пришел на полянку, копнул раз, копнул два, и тут лопата стукнула обо что-то твердое.

«Камешек,— подумал Кондрат.— Поднять придется да откинуть подальше. А то начнешь косить да косу испортишь». Он покопался в земле, но вместо камешка нащупал небольшую круглую пластинку. Потер руками, почистил полой понитока. Оказалась монета. Белая, серебряная вроде, сверкает. И буквы какие-то на ней. Кондрат человек грамотный, а что написано, не разобрал, не по-нашему. Он бросил монету на лопату, прислушался к звону. Так и есть — серебро.

Находку свою Кондрат сохранил в строгом секрете. Овес на полянке сеять не стал и с тех пор по ночам не раз приходил сюда — искал клад. И находил кое-что понемногу.

И в этот раз, как всегда, по меже своего огорода он пошел к лесу. По опушке спустился к речке. Узкая тропка вела вдоль берега, срезая напрямик крутые хобота. Тут каждый ложок и каждый бугорок были ему знакомы. И с завязанными глазами прошел бы, не заплутал. Вот здесь, через тропинку, старая валежина лежит, толстая да гнилая, мхом обросла. Остатки сучьев на ней торчат, как зубья на бороне. Пора вправо сворачивать. Дальше чуть в гору, потом пойдет редкий сосновый бор. Земля здесь ягелем заросла. Если лунная ночь, кругом бело все, точно кто бересты набросал. Мох хрустит под ногами, как солома. За бором — ельничек. Темный. Место низкое, болотистое. А вот и куст смородины. Тут и дороге конец.

Кондрат оглянулся, раздвинул руками низкие ветки. Вытащил лопату из-под куста и, опираясь на нее, вышел на полянку.

Шел Кондрат осторожно, часто останавливался, боязливо вглядывался в темноту. Прислушивался к каждому шороху. Шел, а в голове вертелись мысли:

«Не дай бог, кто увидит да прознает. Осторожно нужно. Не спеша. Да не зря бы нынче сходить, золотишка бы да серебра раздобыть. Разбогатеть бы, Захарку бы выкупить... Выкуплю, ну тогда свадьбу будем ладить. Такой пир закачу, навек запомнят десятского...»

На полянке тихо. Только и слышно, что свое дыхание да как сердце бьется. А светло, хоть иголки собирай! Кондрат медленно опустился на колени, поднял голову. Высоко в чистом небе спокойно тянулись на запад редкие кучевые облачка. Проводил их глазами, перекрестился, прошептал:

— Господи благослови...— и копнул лопатой. Копнул второй раз и третий.

Запустил грязные пальцы в рыхлую, влажную землю, стал быстро перебирать руками, разминая каждый комочек. Вот попалось что-то. Твердое, тяжелое.

— Дай бог, дай бог...— Дрожащей рукой Кондрат поднес находку к носу, понюхал. Землей пахнет да вроде ржавчиной. Потер об грудь, почистил полой. Лизнул языком. Вроде кислое. На зуб попробовал. Твердое. Кажись, серебро...

В это время луна спряталась за облако. Потемнело. Пропали с поляны тени деревьев, точно растаяли. Потянул теплый ветерок с восхода. Молодая листва на осинах зашевелилась, зашепталась. От страха Кондрат прижался к земле.

А тут опять вышла луна из-за тучи, и ветерок куда-то умчался. Кондрат поднялся, повернул голову и замер в испуге: рядом с ним на коленях стоял человек, точно вмиг вылез из-под земли.

Кондрат шарахнулся в сторону, про себя шепча слова молитвы, но тут догадался, что тени своей испугался. На куст пала тень.

Вздохнул облегченно, сунул в карман находку и снова принялся торопливо и прилежно перебирать пальцами землю. Но теперь уж не очищал, не разглядывал попадавшие под руку твердые пластиночки, брусочки, остроконечные палочки... Все совал в карман. Без разбора. Чтобы разобрать дома, не спеша.

Иногда поглядывал на свою тень и на тени деревьев, большими черными пиками лежащие на поляне. Потряхивал в кармане находками и снова принимался копать...

Под утро Кондрат вернулся домой. Тихонько постучал в дверь ногой. В ответ послышались шаги босых ног и негромкий голос жены:

— Кто там?

— Отпирай,— отозвался Кондрат.— Свои!

Жена с шумом отодвинула деревянный засов, открыла дверь.

— И чего тебя леший по ночам гоняет? — заворчала жена.— Умом нешто рехнулся? Спал бы дома, как люди...

— Молчи, Домна, не зря ходил.— Кондрат сунул руки в карманы и позвенел находками.— Слышь, вот оно, богатство-то. В руках. Соседи на колени передо мной станут, вот увидишь...

— Видела, — недоверчиво сказала жена. — Черепушки из леса таскаешь. Детишкам только играть. А наши-то выросли...

— Поймешь, Домна, не ругайся...

Жена достала из печи чуть тлеющий уголек, раздула, зажгла лучину.

— На. Опять небось под пол полезешь?

Кондрат взял лучину, приподнял с западни крышку, прислонил к печи.

— Случаем, кто заявится, стукнешь кочергой за печкой. Знать буду.

— Стукну, полезай.

Домна Еремеевна была полной, здоровой и на голову выше Кондрата. Он смолоду побаивался перечить ей или, не дай бог, сказать резкое слово. Но и она сама особенно не брала верх над мужем. Мужа не обижала и сама в обиду не давалась. Вот и сейчас спорить не стала с ним, но, как только муж спустился в подполье, залезла на печь, устроилась поудобнее и тут же захрапела на всю избу.

А Кондрат, согнувшись, прошел к дальней стенке, сел на завалинку, воткнул в нее горящую лучину. Руками разгреб землю, вытащил из ямки берестяную шкатулку. Руками смахнул с нее землю и пыль, открыл крышку. Узкие глаза его жадно засверкали в свете лучины...

В шкатулке лежали две арабские монеты, почерневшие от времени, обе были проткнуты с краю; два браслета — серебряный и бронзовый; какой-то идол, вроде птицы с раскрытыми крыльями и с человеческой головой на груди, железные наконечники стрел, бронзовые и янтарные бусинки...

Кондрат осторожно перебирал пальцами свое богатство, потом вытащил из карманов новые находки. Каждую осмотрел, отряхнул, очистил и аккуратно уложил в шкатулку. Шкатулку поставил на прежнее место в ямку, засыпал сверху землей.

— Сохрани господь и помилуй...— сказал он и пошел к западне.

Глава третья

НЕТ ХУДА БЕЗ ДОБРА

Первой об уходе Фисы проведала Авдотья. Утром она накормила и напоила скотину, подоила корову, истопила печь. А когда пошла на речку за водой, услышала, как блеют на всю деревню некормленые Фисины овечки.

«Чего это она скотину не кормит,— подумала она,— на волю не пускает? Да и печь у нее сегодня вроде бы не дымила. Не заболела ли девка? Проведать пойти».

Фисина изба оказалась открытой. В избе было холодно. Печь не топлена. У порога в углу чьи-то рваные штаны да рубаха валяются.

Авдотья прошла в горницу, позвала хозяйку. Та не откликнулась.

«Да, никак, она дом свой бросила, ушла куда-то? — догадалась Авдотья.— Ладно ли с ней?»

Она бегом побежала домой и сообщила мужу интересную новость. Еремей в огороде сгребал в кучу остатки сена из-под прошлогоднего стога.