Валери Перрен – Забытые по воскресеньям (страница 41)
– Значит, ты ничего не видела, мама?
Она не понимает. Не видела чего?
Эжени идет за Аленом по коридору, видит, как он заходит в их с Аннет и Жюлем комнату и захлопывает дверь. Она не решается даже постучать. Внук и невестка спят, нельзя их будить.
Где Арман? Наверное, не мог уснуть и отправился побродить. Его все чаще мучит бессонница. Он изменился, стал очень замкнутым.
Эжени ложится, но уснуть не может, вспоминает сына, сидящего на кровати. Вчера он был в порядке. Смешил их. Подбрасывал Жюля на коленях. Может, у него неприятности на работе? Он жалеет, что уступил свою половину магазина брату, чтобы уехать в Швецию? Или тревожится из-за первого в жизни расставания с Кристианом?
«Значит, ты ничего не видела, мама?»
Нет. Она задает не те вопросы. Не умеет рассуждать. Ни работа, ни переезд не могут так расстроить человека. Он увидел что-то такое, чего не должен был видеть.
«Значит, ты ничего не видела, мама?»
Арман возвращается в спальню в четыре утра. Чем он занимался с часа до четырех? Она закрывает глаза, не шевелится, задерживает дыхание. Он ложится рядом, и она чувствует, какое горячее у него тело. На улице он не был.
– Откуда ты явился?
Арман не отвечает. Лежит спиной к ней. Она зажигает лампу, смотрит на него. Он в рубашке, а не в пижаме. В красивой, одной из тех, которые носит по воскресеньям. Что он делал одетым среди ночи? Арман лежит неподвижно. Молчит. Эжени привыкла, она знает, что означает эта реакция: «Я – главный».
По сути дела, он смотрел на нее и видел раз в жизни: в день бала. В день выбора. Она всегда оставалась «внутренней» женщиной, не той, на которую смотрят. Арман никогда не мог пожаловаться на дырявый носок, его постиранное и тщательно отглаженное белье лежало на полках в шкафу, дом содержался в безупречном порядке, еда была приготовлена и подана на стол к его возвращению с работы. Он ни разу не сказал ей спасибо, а если и разговаривал, то впроброс – о политике, спортивном журналисте, певце, телеведущем. Арман намеренно вел себя так, как будто они не составляли пару, а были каждый сам по себе. И ей часто хотелось преодолеть дистанцию и присоединиться к нему.
Эжени смотрит на сильную спину мужа и вдруг делает нечто из ряда вон выходящее: резким движением сдергивает простыню. Арман в трусах. Не в пижамных штанах. Он поворачивается, и она видит в его глазах гнев и стыд. Он не ударил ее ни разу в жизни, но она всегда боялась его.
Рубашка на Армане застегнута не до конца, и Эжени видит его мускулистое тело. Они всегда занимались любовью в темноте, и она знает его тело на ощупь и по запаху. Заниматься любовью… Он только что занимался любовью. От него воняет любовью. Его лицо, волосы, руки, взгляд пахнут другой женщиной. Но ведь Арман не выходил из дома? Она смотрит на мужа и задыхается от ужаса.
«Значит, ты ничего не видела, мама?»
Глава 65
Я приезжаю в «Гортензии». Жо собирается домой. После ночного дежурства она выглядит осунувшейся, но сразу заговаривает об Элен: ее вещи сложены, в 14:00 комнату № 19 займет другой постоялец. Все имущество ждет в кабинете мадам Ле Камю, когда за ним заедет дочь Элен.
– А у тебя какие новости? – спрашивает она.
– Вчера я была в больнице. Она по-прежнему в коме, думаю, тело дало сбой.
– Ей девяносто шесть лет, Жюстин, так что чуда ждать не приходится.
– Как же вы мне надоели разговорами о ее возрасте! Элен навсегда останется ровно столько лет, сколько было в день встречи с Люсьеном в церкви!
Жо говорит: «Ты плохо выглядишь…» – спрашивает, все ли в порядке. Я отвечаю: «Не волнуйся, я недавно час говорила по телефону с бабушкой, и она много чего мне рассказала – впервые в жизни. Я даже в детстве не слышала от нее сказок на ночь и совершенно выбита из колеи».
Жо предлагает мне выпить кофе и излить душу. Меня подмывает ответить, что на сей раз ей пришлось бы выслушать не женскую фигню, а истории куда более безумные, типа тех, что так любят в телесериалах. Вместо этого я обнимаю Жо и спрашиваю, как ей удается всю жизнь любить Патрика. Она говорит: «Просто повезло…»
Я поднимаюсь на последний этаж и обнаруживаю, что чайка улетела. Мне впервые в жизни тоже хочется исчезнуть. Бросить работу, дом и начать другую жизнь.
Раздевшись в гардеробе, прохожу мимо комнаты мсье Поля. Дверь приоткрыта. Уже много месяцев Ворон не звонил семьям забытых.
Кто-то наклонился к мсье Полю и говорит ему что-то на ухо, нежно держа за руку. Тихонько закрываю дверь и иду за халатом, потом тщательно протираю руки дезинфицирующим средством, в коридоре встречаю Марию.
– Что делаешь в сочельник? – спрашивает она.
– Какой сочельник?
– Проснись, Жюстин, следующей ночью начнется новый год!
– Плевать я хотела на новый год, я не чувствую его приближения.
– Ты знаешь, кто пришел к Полю?
– Внук. Он часто здесь бывает.
– Странно, что я никогда его не видела. Думала, старика не навещают…
– Он приходит рано утром.
– Ясно… Важная новость. И хорошая.
Я захожу в процедурную, начинаю собирать тележку и думаю о Романе, о печальной любви, утраченной любви, несуществующей любви. Вхожу в первый коридор. Первая дверь, первая палата, первые «Добрый день!», первая боль, первое «Не помню», первые оскорбления в мой адрес, первые истории, первые пеленки, которые нужно поменять. Мне хочется умереть вместо Элен. Увы, я знаю, она уже выиграла, стартовав гораздо раньше меня.
Глава 66
Люсьен и Элен придумали годовщину своей не-свадьбы. Первый день года. День обещаний. 31 декабря они закрывали кафе в полдень и «уезжали» в свадебное путешествие.
Только в этот, единственный в году день Люсьен приходил в спальню Элен: даже после приобретения музыкального автомата и отъезда Розы они жили в разных комнатах.
За сорок лет эта спальня никак не изменилась. В ней стоят кованая кровать, туалетный столик, шкаф и трюмо, стены бледно-голубые, на окнах – кружевной тюль, одно выходит на задний двор кафе, другое – на Церковную площадь.
Роза росла, к прежним фотографиям добавлялись новые. А каждые десять лет Люсьен красил стены в тот же цвет.
31 декабря, в 13:00, он ставил голубой чемоданчик на паркетный пол в спальне Элен, и они повторяли путешествие лета 1936-го. Каждый год они меняли пункт назначения, но обязательно в одной из жарких стран. Из-за солнца. И моря. Главным было море.
Каждый год Люсьен становился капитаном. Его любимым направлением был Египет. Красное море. Он нырял в простыни, закрывал глаза и рассказывал Элен, что видит сирен и у одной глаза голубые, как стены комнаты.
В полночь они поздравляли друг друга с годовщиной не-свадьбы.
2-го утром, в 06:30, они открывали кафе, напоенные воображаемым солнцем и любовью, которой занимались. В мечты всегда следует добавлять толику реальности – и наоборот.
Глава 67
Видела. Один раз видела.
Эжени, конечно же, замечала, что они избегают друг друга, и считала, что Арману просто не нравится Аннет. Ну или ему нет до нее дела. С Сандрин он вел себя приветливее. Двумя годами раньше, незадолго до рождения Жюля, она застала Армана с Аннет за разговором и была изумлена их неожиданной близостью. Даже… соучастием. Так ведут себя люди, которые едва смотрят друг на друга просто потому, что не имеют в этом нужды. Так вели себя они с Фатихой, когда пили чай на кухне в доме доктора. Арман внимал ей с трепетом, наслаждался каждой секундой общения. Эжени никогда не видела у мужа такого лица, словно бы освещенного мощными прожекторами. Арман напомнил ей Сальваторе Адамо[75], певшего «Оставь мои руки на своих бедрах» в цирке-шапито Макона. Жесткие черты его вечно замкнутого лица совершенно переменились от близости с Аннет, и перед Эжени предстал незнакомец, красивый и улыбающийся. Ее муж.
Эжени не решилась прервать их общение и вернулась к плите – проверить, пора ли ставить яблочный пирог.
Она, Ален и Аннет сидят вокруг стола на кухне. Сандрин и Кристиан еще не спустились к завтраку.
Эжени не смотрит на Аннет. Ален не смотрит на Аннет. Эжени и ее сын смотрят друг на друга.
Ален хочет взять Жюля на крестины, но Эжени не уступает: мальчик останется дома. С ней. У него горячий лобик, пусть побудет в тепле. «Тем более что к вечеру вы вернетесь, так ведь?»
Ален еще в пижаме. Аннет в домашнем платье из черного шелка. Ее нервные пальцы то поглаживают, то щиплют скатерть. Эжени полностью одета: она никогда не ходила расхристанной при детях и не разгуливала по дому в пижаме.
Появляется Кристиан. Ален подвинулся, дав место брату, и теперь не сводит глаз с пиалы Аннет, которая ложечкой снимает с молока пенку и кладет ее на клеенку. «Сегодня утром мальчики не похожи друг на друга…» – думает Эжени. Ален до ужаса бледный, он без конца повторяет, что Жюль поедет с ними. Аннет, почти такая же бледная, как муж, не произносит ни слова.
– Я не позволю вам увезти Жюля.
Решение окончательное и бесповоротное. Эжени никогда не была излишне властной и ничего не навязывала своим мужчинам, но сейчас она не уступит. Кристиан с удивлением смотрит на мать – ее последняя фраза прозвучала как приговор. Ален встает из-за стола и поднимается в свою комнату. Аннет идет следом.
Кристиан макает гренку в кофе с молоком и интересуется у матери, все ли в порядке.
– Проследи, чтобы Ален не засунул Жюля в машину…