Валери Д – Красота души (страница 2)

Глава 2

В которой муж философствует о тщете бытия, а жена находит в морозилке нечто более живое, чем её брак. Дверь подъезда всхлипнула и закрылась за Вероникой с тем особым звуком, какой издает старый, много повидавший шкаф, когда в него заталкивают очередную ненужную вещь. В парадной пахло кошками, сыростью и чьими-то амбициозными, но безнадёжно прогоревшими мечтами о ремонте. Лампочка над лестничным пролётом, разумеется, не горела. Она не горела здесь со времён перестройки, и местные жители уже считали этот мрак историческим наследием. Вероника поднималась на третий этаж пешком. Лифт в этом доме существовал в качестве аттракциона для самоубийц: он ездил только вниз, и то со скоростью и скрипом, напоминающими похоронную процессию. Пока она преодолевала ступеньки, вытертые миллионами шагов до блеска слоновой кости, в голове всё ещё звучал хрустальный перезвон дождя и тот странный звон пустоты, который она разглядела в глазах девушки из бутика. «Интересно, — подумала Вероника, остановившись на площадке между вторым и третьим, чтобы перевести дух (спортом она не занималась, полагая, что бег трусцой придумали люди с неразвитым воображением), — что станет с этой куклой через двадцать лет? Ведь душа, если её не тренировать, дрябнет быстрее ягодичных мышц. А тренинг для души — это, прости Господи, страдания, любовь, ошибки и умение просыпаться в три часа ночи с чувством вселенской тоски и при этом утром варить кофе так, будто вчера ты выиграла в лотерею». Дверь их квартиры, обитая чёрным дерматином с ромбиками, встретила её запахом тех самых пионов, уже откровенно тронутых тлением, и отголосками симфонии Малера. Вадим Сергеевич слушал Малера исключительно в периоды экзистенциального кризиса, а они у него случались с регулярностью пригородных электричек. Вероника вошла, не снимая плаща. В прихожей на старом венском стуле, заваленном философскими трактатами на немецком (которые никто никогда не читал, но они создавали «атмосферу»), сидел кот по кличке Бах. Бах был существом неопределённого возраста, цвета и пола, поскольку Вероника нашла его на помойке, и он был настолько стар, что помнил, кажется, ещё Брежнева. У кота было одно достоинство: он презирал всё живое с таким аристократическим величием, что даже Вадим Сергеевич в его присутствии чувствовал себя плебеем. — Ну что, Бах, — сказала Вероника, стряхивая капли дождя прямо на философские трактаты (Вадим всё равно не заметит, он их использует как подставку под кружку с чаем). — Пришла твоя хозяйка. Пьяная, но с просветлением. Ты как, постиг дзен в этой обители скорби? Бах приоткрыл один глаз — жёлтый, как старый янтарь, — и снова закрыл. Это означало высшую степень одобрения. В гостиной, служившей одновременно кабинетом, спальней и храмом меланхолии, сидел Вадим Сергеевич. Он сидел в кресле, обитом зелёным вельветом (кресло помнило ещё коммуналку, и его пружины ненавидели человечество), и смотрел в пустую чашку. Чашка была из сервиза «Мадонна», последнего приданого Вероникиной бабушки. На дне чашки темнела засохшая кофейная гуща, в которой Вадим, по его словам, пытался разглядеть ответы на фундаментальные вопросы бытия. — Ты пришла, — произнёс Вадим голосом, которым обычно объявляют о кончине любимой собаки. — А я думал о времени. Вероника сняла плащ, швырнула его на спинку дивана и прошла на кухню. Она знала, что сейчас последует лекция минут на сорок о том, что время — это иллюзия, а человеческое восприятие линейности — тюрьма для сознания. Вадим мог рассуждать о времени часами, при этом хронически опаздывая даже на собственные лекции. — Вадик, — крикнула она из кухни, открывая холодильник в поисках чего-нибудь съестного, кроме просроченного йогурта и банки оливок, закатанных в прошлом веке, — время — это то, что ты потратил, не купив хлеба. У нас опять мыши повесились с голодухи. В холодильнике действительно было шаром покати. Вероника смотрела на одинокую лампочку, освещавшую пустоту, и думала о том, что эта лампочка — лучшая метафора их брака. Свет есть, тепло есть, а жрать нечего. Ни в прямом, ни в переносном смысле. И тут её взгляд упал на морозилку. Вернее, на то, что лежало в морозилке уже вторую неделю. Это был не кусок мяса. Это был не замороженный борщ заботливой тёщи (тёща Вероники, дама с характером ледокола, принципиально не готовила, полагая, что кулинария — удел слабых духом). В морозилке, аккуратно завёрнутая в целлофан, лежала книга. Старая, в кожаном переплёте, с потускневшим золотым тиснением: «Анатомия красоты. Трактат о сохранении душевной свежести». Её принёс неделю назад тот самый младший научный сотрудник с глазами борзой, Андрей. Он вручил её Веронике со словами: «Это уникальный экземпляр, там рецепты омоложения из монастырей XIV века. Я подумал, вам будет интересно». И подмигнул. Веронику передёрнуло от этого подмигивания, но книгу она взяла. Полистала. И, обнаружив на одной из страниц рецепт «Эликсира внутреннего сияния», в состав которого входили сушёные фиалки, желчь медведя и «молитва, прочитанная на рассвете лицом к востоку», решила, что Андрей либо сумасшедший, либо подослан Вадимом, чтобы её развлечь. И сунула фолиант в морозилку, чтобы «заморозить чужую глупость». Теперь же, стоя перед открытой морозилкой и ощущая, как холодный воздух приятно щиплет разгорячённые виски щёки, Вероника вдруг подумала: «А ведь в этом есть что-то. Заморозить красоту. Сохранить её в холоде, чтобы она не испортилась. Не это ли делают все эти кремы с крио-эффектом? Только они пытаются заморозить кожу, а я заморозила чужую мудрость. Может, пора разморозить не книгу, а саму себя?» Она достала фолиант. От холода кожа переплёта покрылась тонким инеем, и тиснёные буквы проступили яснее. Вероника дунула на обложку, иней растаял, обнажив подзаголовок, которого она раньше не заметила: «...или Искусство принимать морщины с достоинством королевы, изгнанной в собственное сердце». — Однако, — пробормотала Вероника. В этот момент в кухню вплыл Вадим. Он был в своём знаменитом халате — тёмно-синем, с вытертыми локтями и запахом, напоминающим смесь табака, старых книг и лёгкого отчаяния. — Ты достала книгу Андрея? — спросил он с той особой интонацией, в которой ревность маскировалась под научный интерес. — Между прочим, он считает, что в Средние века люди знали о природе души больше, чем мы сейчас со всеми нашими МРТ. Он ищет связь между телесным омоложением и духовными практиками. Вероника положила книгу на стол и посмотрела на мужа долгим взглядом. Она видела перед собой мужчину, которому недавно стукнуло пятьдесят два. Его лицо было благородно изрезано морщинами, словно старая географическая карта неизведанных земель. В его глазах, когда-то карих и живых, как у цыгана, сейчас плавала пыль невысказанных мыслей и, как ей показалось, лёгкая патина вины. Он был красив той самой мужской красотой, которая не боится времени, но боится пустоты внутри. И он заполнял эту пустоту чужими идеями, бесконечными разговорами о Ницше и Гуссерле, старательно обходя стороной простой вопрос: «Любишь ли ты меня сейчас, Вадик?» И Вероника не спрашивала. Потому что боялась ответа. А ещё потому, что за двадцать три года брака она научилась ценить тишину, которая наступает, когда вопрос не задан. В этой тишине ещё теплилась иллюзия. — Вадим, — сказала она, открывая книгу наугад.Страницы захрустели, пахнуло пылью веков и ладаном. — А ты когда-нибудь пробовал омолаживать душу? Вадим удивлённо поднял бровь. — Душу? В каком смысле? — Ну, не ботоксом, не гиалуронкой, не массажем лица банками. А просто... вот смотри. — Она ткнула пальцем в пожелтевшую страницу, где готическим шрифтом было выведено: «Первое правило сохранения сияния очей: взирай на мир с удивлением младенца, даже если мир этот — помойка. Ибо в помойке растут цветы, если в душе есть дождь». Вадим хмыкнул. — Метафора. Красивая, но бессмысленная. Удивление младенца не оплатит ипотеку. — А ипотека не сохранит тебе сияние очей, — парировала Вероника, перелистывая страницу. — Ипотека, Вадик, это морщина на сердце. Ты платишь проценты, а время берёт своё с души. Проценты души, вот что страшно. В этот момент в дверь позвонили. Бах на стуле даже ухом не повёл, что означало: пришёл кто-то, кого кот считает ещё более ничтожным, чем хозяева. Вероника пошла открывать. На пороге, мокрый, как бездомный щенок, но с горящими глазами, стоял Андрей. Младший научный сотрудник. В руках он держал букет свежих пионов. На этот раз нежно-розовых, с каплями дождя на лепестках. — Вероника Павловна, — выдохнул он, протягивая цветы с таким видом, будто вручает ей ключи от рая. — Я подумал, те пионы... они были несвежие. А вы достойны только самого живого. Я хочу, чтобы вы знали: я изучил книгу, которую вам принёс. Там, в главе пятой, сказано, что истинная красота женщины познаётся не в зеркале, а в глазах того, кто на неё смотрит. И я... я смотрю. Повисла пауза. В гостиной грянул финал Второй симфонии Малера — громко, драматично, с ощущением конца света. Вероника стояла в дверном проёме, чувствуя, как ледяная книга в её руках и горячий взгляд юного глупца создают какой-то чудовищный температурный диссонанс в её груди. Сзади неслышно подошёл Вадим и замер, прислонившись к косяку. Его лицо не выражало ничего, кроме философской отстранённости, но в глубине зрачков, там, где ещё жил тот самый цыган, мелькнула тень давно забытого чувства. Кажется, это была ревность. Или интерес. Или, что самое опасное, — пробуждение. Андрей смотрел на Веронику снизу вверх, и в его глазах цвета крепкого чая горел тот самый огонь, который не купить ни в одном бутике «La Belle Sans Âge». Он был влюблён не в её лицо. Он был влюблён в то, как она щурилась от дождя, как иронично кривила губы, как пахло от её плаща мокрым асфальтом и виски. Он был влюблён в историю, которую рассказывали её глаза. Историю длиною в сорок восемь лет, полную побед, поражений, потерянных сережек, найденных смыслов и одного навсегда утерянного, но не забытого поцелуя на перроне Казанского вокзала в девяносто седьмом. Вероника поняла это мгновенно. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему смешно. И страшно. Потому что книга из морозилки, которую она сжимала в руках, вдруг показалась ей не сборником средневекового бреда, а инструкцией к взрывному устройству, заложенному под фундамент её устоявшейся, хоть и прогнившей в некоторых местах, жизни. — Андрей, — сказала она голосом, в котором звенел колокольчик иронии, но мягко, почти ласково. — Вы промокли. Зайдите. Выпьете чаю. И расскажете нам с Вадимом Сергеевичем, как именно, по мнению какого-то монаха четырнадцатого века, следует «принимать морщины с достоинством». Боюсь, это единственная лекция по философии, которую я готова выслушать на ночь глядя. Она отступила в глубь прихожей, пропуская юношу. Вадим, стоявший в проёме, посторонился с видом человека, которого только что уведомили, что его лекцию перенесли из-за визита внеземной цивилизации. А за окном дождь всё так же честно и беспощадно отражал свет фонарей, превращая арбатские переулки в реки жидкого золота. Где-то там, в бутике «La Belle Sans Âge», девушка с пустыми глазами всё ещё смотрела в тёмное стекло, пытаясь понять, почему у неё на идеально гладкой щеке появилась странная, но приятная тяжесть — словно кто-то невидимый посадил туда невидимый поцелуй.