Валери Бенаим – Он не тот, кем кажется: Почему женщины влюбляются в серийных убийц (страница 42)

– По сути, вы вышли замуж скорее для него, чем для себя?

– Да, это действительно не изменило мою жизнь… Хотя нет, изменило, когда стали известны даты казни. Поскольку я за ним замужем, я, конечно, получила право на последние посещения, потому что вот уж это они не могли у меня отнять…

Четыре года отсутствия

После этого письма с постскриптумом, лишенного малейшей ноты романтики и отправленного в 2008-м, Сандрин снова отправилась в Техас. Но ситуация опять осложнилась.

– Я пошла в комнату для свиданий и увидела на моем бланке посещения код рядом с фамилией. Я не поняла, что это означает. Хэнк сказал, что эти коды связаны с разрешениями на посещение. Такой код означал, что я могла видеться с Хэнком «по усмотрению директора». Больше мне ничего не было известно. На следующей неделе я вернулась, и Хэнк посоветовал зайти к директору для разъяснений. И я узнала, что этот код означал: директор запретил мне посещения! Я попросила объяснить причину. Он ответил: «Вы получите письмо». Я напомнила, что я в Техасе, а письмо придет во Францию. И, как полная идиотка, спросила, сможем ли мы и дальше переписываться. Он ответил утвердительно. Но когда я получила письмо, оказалось, что он добавил и запрет на переписку! То есть нам были запрещены и посещения, и переписка!

– Но почему такой радикальный запрет?

– Хотя огласка дела Хэнка не нравилась администрации, это не основная причина. Скорее причина в том, что у них никогда не было способов надавить на Хэнка. Он бунтарь. Он сражается за свои права и права других заключенных. Он подавал иски против администрации тюрьмы и выигрывал их в суде. Ничто не заставляло его подчиниться. Когда он попросил моей руки, они посчитали, что я – слабое звено. К тому же за это время замдиректора решил пересмотреть регламент особых визитов: теперь для посетителей издалека они были разрешены не один раз в месяц, а один раз за поездку! Тогда я запустила петицию и послала ее местным журналистам. Дело дошло до руководителя тюремной администрации, который опубликовал полное опровержение. Замдиректора меня возненавидел. Они ответили интригами против Хэнка – обвинили его в том, что он передал мне код, чтобы я могла посылать деньги другим заключенным и заниматься контрабандой! Мне пришлось нанять адвоката, чтобы добыть и переслать мне письмо директора, отправленное во Францию для подачи апелляции. Это мне обошлось в 1000 долларов! При запрете на посещения и переписку можно подавать апелляцию раз в полгода. И мы подавали апелляцию каждые полгода на протяжении трех лет. Потом я перестала. Я больше не могла.

Итак, на протяжении четырех лет, с 2008 по 2012 год, Хэнк и Сандрин были в разлуке из-за придирок администрации. Четыре года без возможности увидеть любимого человека.

– К счастью, в плане переписки, – рассказывает она, – мне очень помогло консульство Франции. Они попытались вернуть мне право на посещения; не вышло. Но администрация никогда ничего не говорила о переписке, а казнь Хэнка была назначена на февраль 2010 года. После отказа в посещении консульство возразило, что есть дата казни и я, по крайней мере, могу вернуть себе право на переписку. Администрацию застали врасплох, и они согласились. Я смогла написать ему за две недели до даты казни.

Я понимаю бешенство Сандрин, ее страсть и пыл и в то же время огромную усталость, изводящую ее все эти годы. Единственный способ выдержать – действовать.

– Именно поэтому дело Хэнка получило широкую огласку во Франции, а также в США, где я давала интервью на радио. Меня даже пригласили к знаменитому Ларри Кингу на CNN. Ни на какие другие интервью в США я не соглашалась. Говорили бы только обо мне и о моей борьбе за отмену смертной казни, в ущерб делу Хэнка. А мне нужно только, чтобы говорили о нем. Я хочу, чтобы журналисты сосредоточились на фактах в материалах его дела. В то время я постоянно что-то делала: соцсети, петиции, пикеты, запросы ДНК-тестов, перепалки с прокурором, с шерифом и т. д. Список нарушений и пробелов в деле только рос! Все это давало мне силы. К счастью, я могла хотя бы писать Хэнку.

Сандрин объясняет, что нашла в США друзей, с которыми очень сблизилась, они тоже противники смертной казни. Они поддерживают друг друга. В частности, у нее есть близкая подруга, и с 2002 года Сандрин останавливается у нее в Хьюстоне, чтобы не жить в безликих и унылых номерах техасских мотелей.

Нескончаемое метание между двумя континентами, битва с неясным исходом, жизнь, где больше разочарований, чем удовольствий, враждебность, любовь, которую нельзя полностью выразить, – счастлива ли Сандрин во всем этом?

– Я несчастна, потому что моя жизнь поделена надвое, – без колебаний признаётся она. – Я несчастна, когда уезжаю, когда покидаю его, а он остается в этом аду, и я не знаю, выйдет ли он оттуда живым, и он тоже не знает, хотя по поводу решения апелляционного суда, которого мы ждем, он настроен довольно оптимистично. Но, в конце концов, все возможно. В любом случае счастье – штука субъективная. Что делает человека счастливым? Каждый судит по себе…

– Сожалеете ли вы?

– О нет! Если бы была возможность начать сначала, я бы поступила точно так же. Да, наверное, в некоторых моментах с ним я бы действовала иначе, но я ни о чем не жалею. Думаю, я слишком долго позволяла ему мне указывать. Слишком на многое соглашалась. У него была своего рода власть, с которой бывало трудно уживаться. Когда я посылала его к черту, он очень удивлялся, потому что никто и никогда не давал ему сдачи. Вообще, мы такая же пара, как все остальные. И обожаем друг друга, и, бывает, орем друг на друга. Я научилась ценить самые простые вещи в повседневной жизни, все то, что принимаешь за данность, когда живешь в свободном мире. Я думаю об этом, например, когда иду в супермаркет, когда вижу, какой выбор там и как плохо питаются они. Эта жизнь напополам изменила очень многое, особенно в профессиональной жизни. У Хэнка время заканчивалось, и я сосредоточилась на нем. Но надо было как-то жить. Когда мне надо было быть в офисе рано утром, чтобы подготовиться к съемкам, я вставала в пять утра, потому что до выхода из дома еще приходилось кое-что сделать для Хэнка онлайн. Это никогда не влияло на мою работу, продюсеры и съемочная группа так ничего и не заметили. Но когда о моей истории узнали, то мои работодатели, вероятно, решили, что питаюсь я любовью и святым духом, другие испугались, но не сказали об этом и перестали работать со мной. В остальном они милейшие люди, если мы пересекаемся, то здороваемся, но это такая тема… неудобная. Это их смущает, мешает им, от этой темы людям не по себе.

– Говорили ли вам когда-нибудь, что вы чокнутая, сумасшедшая? Что надо вообще лишиться мозгов, чтобы влюбиться в мужчину, приговоренного к смерти за тройное убийство? Я это слышала на всем протяжении моего расследования, когда говорила кому-то о теме моей книги, и то же самое читала в соцсетях под статьями о подобных романах…

– Никто никогда мне такого не говорил. Хотя это не значит, что люди так не думали. Но в лицо – нет, никогда. Не стоит обманываться – перед тобой будут расшаркиваться, когда ты нужна, а потом всадят нож в спину, как только ты отвернешься. Впрочем, откровенно говоря, мне абсолютно плевать, что там думают другие.

– А сейчас, когда получаете пособие, как вы живете?

– Мне пришлось многим пожертвовать. Два года назад я съехала с квартиры. У меня есть достаточно богатая подруга, и она своего рода мой меценат, ежегодно дает мне конверт с деньгами для поездок. Если вдруг возникнет что-то срочное в ходе дела, а я не смогу поехать, вот это будет настоящая драма! Это безумно меня тревожило. А она каждый год откладывает в конверт 3000 или 4000 евро. Хорошо, что есть она, иначе я бы не выдержала. Даже притом что я живу у сестры, существовать на 500 евро в месяц сложно.

Сколько жертв ради этой необычной любви. Жизнь, расколотая надвое, подчиненная ходу дела ее мужа, невозможность побыть с ним в хотя бы относительно интимной обстановке, нескончаемая схватка с администрацией и правосудием, потеря работы, отвернувшиеся коллеги, не всегда понимающая семья – нужно срастись со своими убеждениями, чтобы выдержать все это и все равно сказать через 27 лет: «Нет, я ни о чем не жалею!»

– Я плачу высокую цену, – настаивает она, – но должна уточнить, что я не мазохистка. [Смеется.] Повторяю, я не жалею. Отбываю свой срок, но не жалею.

– Но что помогает вам до сих пор держаться? Борьба?

– Нет, любовь. Вовлеченность. Когда любишь кого-то, то не бросаешь. Никогда. У нас были и радости, и горести, как у всех пар, но я никогда не сожалела, что осталась. А ведь все это длится уже больше 26 лет. Через два месяца мне будет 62 года. Мы оба смертельно устали. Пожалуй, за 26 лет я в третий раз увидела его настолько подавленным. Я отдала ему те крохи энергии, которые у меня еще остались, чтобы подбодрить его, но на этом я испита до дна… Я только что вернулась, я ползу на коленях, я больше не могу, я предельно устала, но я снова встану, нужно только перезарядиться.

Сандрин – это смесь силы и хрупкости. Она отказывается быть жертвой. Она выбрала такую жизнь и принимает последствия. Все. В то же время она мыслит предельно ясно, она знает, чего ей стоил этот роман, знает, что схватки потрепали ее, знает, как еще долог путь. Но она держится из любви, с неколебимым убеждением, что дело Хэнка велось вопреки здравому смыслу, что доказательства его невиновности неопровержимы. Сандрин кричит во все горло: ее муж не совершал преступлений, в которых его обвиняют.