Валентина Зайцева – Сделка с Богом Смерти (страница 3)
Вены из лоз ведут внутрь ямы, змеиный клубок плетется по земле, пока не сливается в яростную извивающуюся массу в центре поляны.
Мы перенесли девять человек из кареты к яме, я отказываюсь называть их «жертвами», в круг по окружности ямы, головами к ее краю и ногами в сторону. Они все завернуты в толстые одеяла от холода – лучшее, что я могу сделать для их комфорта в эти последние минуты.
Между телами Дана расставила высокие свечи на металлических подсвечниках. Для поклонения Чернобогу используется особая смесь благовоний – опиум, черный базилик, сандал, белый шалфей, лаванда, кедровая щепа и смола мирры. В результате получается темный, пряный и неожиданно приятный аромат. Глубокое вдыхание дыма помогает мне немного подавить тошноту.
Я взяла с собой любимый кинжал моего брата. Было так много других ножей, которые я могла бы принести из дворца, но делать это с оружием Дамира кажется странно правильным. Как дань уважения к его памяти.
Он был намного старше меня, на пути к власти. Наши пути расходились больше, чем пересекались, но, каким-то образом, он смог показать мне свою привязанность и заботу в те короткие часы, когда нам удавалось быть вместе.
Мы катались на лошадях в лесу, плавали в речке, гонялись друг за другом по дворцовому саду. Он всегда учил меня чему-то новому, новые игры, фехтование, политика.
Горе жжет мне глаза, поэтому я проглатываю воспоминания и сосредотачиваюсь на Дане, которая внимательно изучает древний обряд, проверяет, все ли мы правильно сделали.
Она поднимает глаза, смирение и страх борются с надеждой в ее глазах. «Все здесь в соответствии с обрядом. Мы готовы начать.»
Я должна начать с прекращения жизни. Сначала одну жизнь, а потом еще восемь. За это, я буду гореть в аду.
Я встала на колени рядом с Ланой. Здесь нет мягкой земли или покрова снега, только ребристые черные лозы, которые впиваются в коленки.
Лана едва шевелится под одеялом. Она уже в предсмертном состоянии.
«Пожалуйста», – хрипло говорит она. «Прекрати эти муки.»
Это милосердие. Единственное исцеление, которое я могу даровать своей подруге детства.
«Я люблю тебя, Лана», – шепчу я.
По другую сторону, Дана встает на колени. «Мы обе любим тебя, дорогая. Желаю тебе найти мир и покой в подземном царстве Чернобога.»
Я никогда никого не убивала. Моя рука дрожит, когда я поднимаю кинжал, когда я приставляю его лезвие к горлу Ланы. Я хочу попросить Дану сделать это. Но она уже сделала больше, чем ей положено.
Эту ношу я вынесу в одиночку.
«Боги, Злата, сделай это быстро.» Голос Даны сдавлен от слез.
Ее отчаянная настойчивость подстегивает мою решимость, и я быстро и уверенно наношу удар прямо по яремной вене. Из горла Ланы начинает хлестать кровь, алая с прожилками болезненно-белых полос.
Я вздохнула с облегчением, дело сделано, ее мучения наконец закончились. Теперь она может отдохнуть, моя Лана, моя милая, прекрасная Лана.
Я наклонила к ней и поцеловала ее в лоб. Дана сделала то же самое.
Как ужасно произвольна смерть, как непостоянна. Как бесстрастна и ненавистна в своем выборе, кого взять, а кого оставить.
Я иду дальше, перерезая горло за горлом, забирая жизнь за жизнью, по кругу, на резком холоде, размытом туманом ароматного дыма.
Моя рука и кинжал, кажется, отделены от остальной меня. Действия мои, и в то же время не мои.
Два моих стражника и два слуги сгрудились в кучу на краю поляны и наблюдают за кровавой бойней.
Дана следует за мной, подтаскивая тела ближе к яме, чтобы их кровь стекала вниз, по лозам в ее черные глубины.
Мои пальцы теперь промерзли до костей, их разрывает острая боль от холода. Я забыла взять перчатки. Даже если бы их я надела, они все равно бы испачкались и промокли от крови.
Мой кинжал прорезает бледную, гниющую кожу восьмого горла, и я перехожу к девятому.
Я наклоняюсь над ним. Его шея – это масса нарывов, а глаза смотрят в серое небо, незрячие и затянутые пеленой.
Мое сердцебиение замирает.
Возможно, чума лишила его зрения. Вот почему он выглядит так, как будто он…
Как будто он уже мертв.
Все остальные дышали, я слышала это, характерный хрип жертв чумы. Но этот – ничего. Ни звука.
Я разорвала его одежду и прижала ухо к его груди.
Ничего.
«Злата?» В голосе Даны звучит резкая неуверенность. «Что случилось?»
«Он уже мертв.» Я сгибаюсь, склоняюсь, мои окровавленные пальцы сжимают рукоять кинжала, прижимая его холодную рукоять ко лбу.
«Мы не можем завершить обряд. Нам придется вернуться во дворец и найти еще девять добровольцев и попробовать еще раз завтра», – говорю я.
«Нет. Нет, мы не можем начать все сначала. Нам нужно сделать сейчас. Мои сестры, Злата, они такие маленькие. Ты же знаешь, как быстро чума убивает детей. Ни один ребенок не выживает. Я не могу смотреть, как умирают мои сестры, Злата, я не могу…»
«Что ты хочешь, чтобы я сделала?» В отчаянии я поднимаю на нее глаза, слезы обжигают мои холодные щеки. «Будет ли его кровь действовать, если он уже мертв?»
«Ты читала обряд, Злата. Жертвоприношение должно состоять из девяти жизней. Только добровольная смерть способна вызвать Чернобога. Этот человек не будет жертвоприношением, так что его смерть не будет принята в счет.»
«Тогда нам придется начать заново. Провести обряд в другой день и, на этот раз, привезти еще одно или два тела…» Я останавливаюсь, меня тошнит от самих слов, которые я говорю.
Дана смотрит в сторону, в сторону слуг и стражи.
Я с трудом сглатываю горький комок в горле. «Я не буду просить никого из них умереть, не после того, что они пережили, Дана.»
«Ты права», – слабо говорит она. «Это то, о чем я не могу просить никого, кроме себя.»
Прежде, чем ее слова успели закрепится в моем сознании, она выхватывает из-за пояса кривой ножик, которым она тысячу раз пользовалась, чтобы срезать цветы в саду или измельчать травы для благовоний.
«Скажи моим сестрам, что я сделала это ради них», – говорит она и проводит лезвием по шее, в то время как кровавый крик вырывается из моего горла.
ГЛАВА 2
ЧЕРНОБОГ
Зов тянет меня за нутро, вытаскивая фрагменты моего разума из их блужданий по царству Навь, собирая мое сознание воедино.
Меня вызывает человек.
Опять?
Меня успешно вызывали лишь несколько раз. Можно подумать, люди могли бы делать это чаще.
Но, на удивление, очень сложно правильно подобрать ингредиенты и их количество в смеси благовоний. Еще сложнее найти один из входов в мое царство, а не просто очень глубокую яму.
Правильное количество и ориентация свечей имеют решающее значение, и они должны быть зажжены в определенном порядке. А еще есть небольшая задача – собрать девять живых жертв и расположить их в правильной конфигурации, чтобы ни одна из них не сопротивлялась и не убегала.
Даже тогда не любые жертвы подойдут.
Я появлюсь за девятью убитыми душами, но мое появление не доставит радости призывателю. Если жертвоприношения не добровольны, я поднимаюсь из Ямы и утаскиваю вниз тех, кто их убил. Призыватель умирает в муках, а его душа остается скитаться, крича, без всякой надежды на вечный покой.
Чтобы вызвать и заманить меня в ловушку, нужно девять добровольных жертв.
К счастью, очень сложно найти людей, готовых умереть за чужое дело.
Тот факт, что меня вообще можно призвать, – это колоссальная шутка, которую сыграли со мной мои благочестивые «сестры» Макошь, Лада и Зоря Вечерняя.
Опьяненные чистой космической энергией какого-то метеоритного дождя или чего-то подобного, они объединились, чтобы возложить на меня это бремя. Им никогда не нравилось, что я не завожу любовников среди людей или богов. Сколько бы раз мои божественные напарники ни пытались соблазнить меня, я никогда не проявлял ни малейшего интереса.
Другие божества меня не понимают. Они рождены светом, а я рожден тьмой. Они заботятся только о себе, а я забочусь о справедливости и правосудии. В конце концов, я темный баланс их света.
Они никогда не вмешиваются в трагедии и радости людей. Я презираю человеческую жестокость и караю ее без жалости.
Когда я встречу того, кто меня призвал, я буду совершенно беспощаден.
Призыв сжимает сердце моего существа тошнотворным кулаком, охватывает меня с силой, которой я не могу сопротивляться. Сила вытягивает меня из трона, тащит с невероятной скоростью через колонны моего дворца без крыши, вверх, к тяжелому подбрюшью человеческого мира, которое нависает над моим царством, как тяжелое небо.