Валентина Зайцева – Сделка с Богом Смерти. Бессмертные (страница 10)

— У тебя есть одежда для меня?

— Разве ты не можешь менять одежду, как форму? — парирует она.

— Мог. Пока ты меня не связала. Теперь я могу только это… — Я встаю, принимая форму с чёрной кожей, рогами и синими глазами. — Но не могу сменить одежду или форму дальше.

Её глаза слегка расширяются.

— Хорошо, — решительно говорит она. — Проверь гардеробную отца. Не трогай вещи брата в передней части шкафа, но сзади в комоде есть старые вещи отца. Надень их. Они будут коротки в туловище, руках, ногах… Придётся сшить тебе одежду. Ты очень высокий.

— Да, я высокий.

Я подхожу ближе, возвышаясь над ней, скользя взглядом по её телу. Она прижимает книгу к груди.

— Мне нужно сменить простыни, — задыхаясь, говорит она и почти убегает.

Морщась, я поправляю штаны и иду к гардеробной её отца.

Глава 9

Злата

Есть лишь один вид горя, приемлемый среди людей: блестящие от слёз глаза, медленный поток слёз, тихие рыдания. Но полностью рухнуть? Кричать, реветь, стонать от агонии сердца на глазах у других?

Нет, это недопустимо. Такое горе заставляет окружающих чувствовать себя неловко в их меньшей скорби, в их беспомощности. Им кажется, что ты нарушаешь правила, расстраивая всех.

Именно такое горе я показала Чернобогу. Несмотря на попытки держать себя в руках, он видел, как я треснула, истекала слезами, стал свидетелем взрыва моей души.

Я ненавижу его за это.

В спальне я обнаруживаю, что кровать требует не просто смены простыней, а полной уборки. Это проблема: где мне спать?

Слуги, не больные чумой, либо ухаживают за другими, либо отдыхают. Я не могу беспокоить их, прося вычистить бельё и матрас. И не хочу просить готовить другую комнату.

Большинство комнат в крыле закрыты, бельё отдано больным. Чума порождает горы грязного белья.

Чернобог должен быть рядом, чтобы я могла за ним присматривать. Единственное решение — отдать ему спальню отца, которую недолго занимал мой брат, а самой лечь на диване. Чернобог слишком высок для дивана.

Спрятав книгу обрядов в комод, я иду в гардеробную и надеваю длинную ночную сорочку — мягкую, розовую, с белой вышивкой у выреза. Кружевные рукава струятся от плеч, расширяясь к локтям, почти касаясь пола, — образец тонкой работы.

В зеркале я вижу себя: бледную как смерть, с остекленевшими голубыми глазами. Румянец от купальни исчез, оставив меня тенью той принцессы, которой я была.

Испуганный писк из гостиной заставляет меня поспешить туда. Чернобог спасает поднос с едой из дрожащих рук служанки Купавы. На нём другие штаны, но он всё ещё без рубашки, в рогатой божественной форме с чёрной кожей и синими глазами.

— Чёрт, — выдыхаю я. — Купава, ты никому не расскажешь о нём, поняла? Ни слова.

— Это… это… — она указывает дрожащим пальцем. — Бог смерти!

— Да, тише! Он здесь, чтобы помочь, но никто не должен знать, что он во дворце.

Ужас сжимает сердце: эта трепетная служанка вряд ли умеет хранить секреты.

— Убить её? — предлагает Чернобог.

— Боги, нет!

Он пожимает плечами.

— Ты хочешь сохранить мою личность в тайне. А эта, похоже, не сильна в самообладании.

— Я… я умею хранить секреты, — задыхается Купава. — Правда, Ваше Величество!

— Всё в порядке, — успокаиваю я. — Не возвращайся на кухню в таком виде. Иди в свои покои и поспи.

Чернобог вопросительно смотрит, но молчит.

— Спасибо, Ваше Величество, — говорит Купава. — Ночной повар просил передать, что еда не слишком вкусная. Он сварил суп для больных и тех, кто за ними ухаживает. Тут две миски супа, хлеб и варенье. Варенье заканчивается. И мука. Бульон разбавили водой, но…

— Пахнет вкусно.

Аромат супа вызывает спазм в пустом желудке.

— Беги. И ничего не говори о том, что видела.

Купава выбегает, но останавливается в дверях.

— Ваше Благородие, — шепчет она Чернобогу, кланяясь.

Он ставит поднос на столик и с любопытством разглядывает еду.

— Я думала, ты убиваешь только тех, кто заслуживает смерти, — сердито говорю я.

— Все люди заслуживают смерти и спешат к ней. Некоторые — больше других. Иногда смерть — лучший способ достичь цели или заслужить уважение. Моя роль — не справедливость в этом мире, а в Нави.

— Странные правила. Похоже на оправдания, чтобы делать что угодно. Как типично для бога — использовать власть эгоистично и импульсивно.

— Осторожнее, маленькая царица, — его голос становится угрожающим. — Я связан твоими целями, но могу сделать твою жизнь несчастной, если ты будешь неуважительна. И мучительной — за гранью могилы.

— Ты уже это говорил, — сухо отвечаю я.

Он пробует ложку бульона.

— Вкусно, — удивлённо говорит он.

— Наши повара — лучшие в Ильменском царстве. Даже с малыми запасами они творят чудеса.

Мои конечности слабеют от голода. Я падаю на ковёр у стола и ем, не утруждаясь держать миску, просто черпая суп шатающейся ложкой. Чернобог наблюдает.

— Следуй собственному совету, — говорит он. — Ты всех отправляешь спать, но тебе отдых нужен больше.

Сначала кажется, что он заботится, но он добавляет, скривив губы:

— Люди — такие хрупкие, зависимые от своих тел и низменных желаний.

Он откусывает хлеб с малиновым вареньем и напевает от восторга, не сдерживая звук.

Мне хочется смеяться, но импульс тонет в новой волне боли. Я вспоминаю, как Дана заставила меня улыбнуться.

Я смирилась с потерей Ланы. Не думала, что потеряю и Дану.

Боль многолика. Иногда она красная, как рана. Иногда жёлтая, желчная, бурлит в желудке. Иногда зелёная, ядовитая. Иногда белая, твёрдая, как кость. Чаще — чёрная тина, поглощающая меня.

Теперь это ил, густой, маслянистый, засасывающий в забытье.

— Что это? — Чернобог берёт что-то с подноса.

Я выхватываю предмет.

— Записка от управляющего. Должно быть, он прислал её с едой.

Отложив ложку, я читаю.

— Плохие новости? — спрашивает Чернобог.

— Сегодня я встречалась с Советом по продовольственному кризису, — бормочу я. — Они хотят новой встречи завтра утром. По срочному вопросу. Что не может подождать до плановой сессии через два дня?

Записка огорчает. В ней есть обвинительный тон — или мне кажется? На сегодняшнем заседании я почувствовала враждебность. Меня засыпали вопросами, на которые у меня не было ответов.

Совет знал, что я не готова. Они знают, что я полагаюсь на их советы. Но сегодня они сплотились для атаки, против которой я была бессильна. Если бы я не была занята мыслями об обряде, их нападки ранили бы сильнее.