Валентина Зайцева – Обитель Короля снов (страница 33)

Я лежала с ним часами, и он не приходил в сознание. Его дыхание выровнялось к вечеру, или ночи, или что это было, и, чудом, температура упала с адской до просто раскаленной. Странник не возвращался. Каждая секунда одиночества давала Грезару шанс окрепнуть, и, хоть надежды было мало, я начала верить, что мы выберемся. Если бы я могла довести его до озера.

Его целебные свойства помогли мне; помогут и ему. Но до этого было далеко. Дни. Он слишком тяжел, чтобы я могла нести его, такого громилу, так что я застряла здесь.

Я посмотрела на его спящее лицо. Даже во сне его красота лишала меня дыхания. Интересно, кто смотрит его сны, или видит ли он сам сны вообще?

Когда я спала, я спала рядом, а когда ходила за ягодами, не уходила далеко. При всей его силе, без меня он умрет. Чертовски ужасное положение. Я — единственное, что стоит между выживанием мира и гибелью человечества, если Тиана права. А Пётр Сергеевич не доверял мне даже дежурить в клинике одну ночь. Пошел ты, Пётр Сергеевич! Масштаб ситуации не ускользал, но все мысли занимал Грезар. Я не могла думать дальше его смерти. Если это случится… чёрт... Надо взять себя в руки. Если он умрет, все в моем мире и этом перестанут существовать. Его личная роль в этом не должна влиять на мои чувства. Это не о нем… Тогда почему моё сердце подпрыгивает, когда его веки дрожат? Почему мысль о его смерти создает в сердце черную дыру больше этого бесконечного леса? Почему, чёрт возьми, я вообще его поцеловала? Потому что, как бы я ни ненавидела это признавать, я начинала что-то к нему чувствовать. Что-то опасное. Он был демоном под кожей ангела. Я не могла этого забывать. Не могла позволить себе забыть.

Следующий день был таким же. Я снова сходила к озеру, но теперь намочила всё платье, чтобы, лежа рядом, охлаждать его. Прижимаясь к нему своим маленьким телом, обнимая его огромную фигуру, казалось естественным, как дыхание, но я напоминала себе, что делаю это для него, не для себя. Первую ночь я грела его, затем охлаждала пылающую кожу. Днем он не просыпался, но продолжал дышать. Его грудь поднималась и опускалась, и с каждым вдохом росла моя надежда, что он выживет.

На третий день он начал шевелиться. Мои глаза так привыкли к тьме, что я ясно видела его лицо. Он был прекрасен, даже в болезни. Его слабость сжимала сердце. Так не должно быть. Он был сильнейшим человеком, которого я знала. Он буквально поддерживал мир. Если кто и должен лежать раненым в лесу, то я. Потом я вспомнила, что так и было. Грезар заботился обо мне. Может, неохотно, но я выжила.

Он позвал меня, и его глаза открылись.

Я улыбнулась.

— Ты вернулся к живым.

— Я должен быть мертв, — ответил он, его голос был пуст. Почему-то его слова ранили сильнее, чем мысль о его смерти.

— Я тебя спасла. У тебя инфекция. Был жар. Я думала, ты умрешь.

Он попытался пошевелиться, но боль исказила его лицо.

— Не двигайся, — потребовала я, прижав руку к его груди. Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться.

— Пестротень, — сказал он, оглядывая лес.

— Ты про Ночного Странника? Его нет, — ответила я. — Мы здесь три дня, и я его не видела.

— Три дня? — прохрипел он. — Мы здесь три дня? — Смущение отразилось на его лице. — Почему он не добил меня?

Я пожала плечами. Не знала, что сказать.

— Не знаю. Я нашла тебя без сознания. Мы недалеко от озера. Полчаса в ту сторону. Если нужна вода, я принесу. Хожу туда каждый день.

Он закрыл глаза и откинул голову, выдохнув.

— Это было безумно глупо. Надо было остаться в лагере.

Спасибо, придурок.

— И дать тебе умереть? К тому же лагерь не безопаснее. Дважды Странники нападали там. Если что, лагерь — самое опасное место, что здесь есть.

— Тогда надо было уйти через красную дверь. Домой.

Я не хотела говорить, что мой дом — уже не там. Теперь мой дом здесь, но это звучало нелепо даже для меня. Этот мир не может быть моим домом. Нет цвета, нет света. Я не верила, что думаю так. Но голос в голове шепнул: не мир. Он.

Я отмахнулась. Не время разбираться в моих безумных чувствах к Грезару. Мы оба в опасности. И, хоть я не понимала почему, мне не нужно было.

— Я не могу тебя оставить. Не в таком состоянии. Странник — пестротень, как ты его назвал, — может вернуться, чтобы закончить начатое.

— Это и беспокоит, Мария. Ты здесь из-за моей глупости и высокомерия. Я не вынесу твоей смерти. Не думаю, что смогу это пережить.

Он не вынесет моей смерти? Это ново. Ново, странно и слегка волнующе.

— Хочешь, чтобы я ушла? — блефовала я. — Могу бросить тебя в этом месиве. Ты не можешь встать или идти. Уйти так легко.

Чудовищная ложь. Оставить его в таком состоянии уничтожило бы меня.

Он вздохнул.

— Этого не будет. Я не смогу защитить тебя, если уйдешь. Теперь ты не покинешь моё поле зрения.

Ничего нового, приятель.

— Ты сказала, озеро в получасе? Отведи меня туда.

Я стиснула зубы.

— Ты наглец для того, кто три дня был без сознания. Ты не можешь идти. Ты потерял много крови. Тебе нужен покой.

— Тогда помоги мне добраться до озера, — настаивал он. — Там я восстановлюсь лучше, чем здесь.

Всё во мне кричало, как это опасно и как маловероятно, что он дойдет, даже с моей помощью. Но его не остановить. Даже в таком состоянии он был сильнее, и прижать его к земле не получалось. Он отталкивал меня.

— Чёрт возьми, лежи! У тебя половины груди нет. Это безумие! — выдохнула я, используя всю силу.

— Безумие — оставаться здесь, — прохрипел он. Каждое слово сопровождалось хрипом из лёгких. — Не хотел признавать, но теперь, когда мой брат знает, что ты здесь, он не остановится.

Его брат? При чем тут его брат?

Он скривился от боли, и я отпустила его, поняв, что делаю хуже. Он застонал, подтягиваясь к дереву, чтобы удержаться.

Я закинула его руку себе на плечо, чувствуя, как его вес давит, и мы медленно побрели к озеру.

Мы молчали, но с каждым шагом он стонал от боли.

Его боль, должно быть, была невыносимой. Больше всего я боялась, что движение откроет кровотечение, а у меня нечем его остановить. Повязка, пропитанная кровью, была снята на вторую ночь, чтобы рана дышала. Слово «рана» не описывало изувеченную грудь. Я была рада вечной ночи, не видя всей тяжести травмы. В темноте и то выглядело ужасно.

Когда мы добрались до озера, я почти несла его — подвиг сам по себе. Мы рухнули на чёрный песок, и Грезар снова потерял сознание.

Глава 16

Ужас захлестнул меня при виде его. В темноте я не замечала, насколько тяжела его рана, но здесь, на пляже, при свете луны, масштаб травм ударил, как кирпич в лицо. Следы зубов изуродовали его грудь. От шеи до живота не осталось кожи — лишь рваные клочья плоти. Под ними торчали кости, и, боже, я видела одно из его легких. Я сглотнула, сдерживая рвоту. Он не должен был выжить. Это невозможно, но лёгкое, что я видела, двигалось — вверх-вниз, вдох-выдох. Чудо — не то слово. Это показало, насколько он силен. Обычный человек не пережил бы таких ран, не говоря о получасовой ходьбе. Настоящее чудо, что лёгкое не выпало по дороге. Только ребра удерживали его.

Я оторвала еще кусок платья и смочила в озере. От платья остались лохмотья, но Грезару ткань нужнее. Что такое оголенность по сравнению с сохранением его органа? Я осторожно обмотала его грудь, позволяя воде стекать в рану. Медсестрой года мне не стать, но я пока держала его живым… еле-еле.

Рядом Грезар бормотал, не открывая глаз. В таком состоянии он не мог выполнять свою работу. Что это значило для людей мира? Раздражение зародилось в животе. Если бы он объяснил, как работает этот мир, но он не рассказал. Недостаточно. Он запретил мне отходить, но вряд ли был в здравом уме. Одно я знала точно: без проверки дверей они не двинутся, и люди… не будут видеть сны. И что тогда? Этот мир умрет? Как быстро? Прошло уже три дня. Да, между дверями время течет иначе, но я не поняла его объяснений тогда и не понимала сейчас. Гнев вспыхнул, когда я осознала, что выбора нет. Кто-то должен вернуться и следить за снами, а единственный, кто мог ходить, — я. С тяжелым сердцем я взглянула на Грезара, убедилась, что он дышит, и отправилась в долгий путь к красной двери.

Гнев — единственное, что двигало мной через лес. Если бы я наткнулась на тьмолиса или пестротеня, я бы, кажется, переломала им кости из чистой злости. Страх ушел. Какой смысл бояться тьмы, леса и его обитателей? Моя жизнь ничего не стоила, если я не доберусь до дверей. Мысль, что я впервые за двадцать восемь лет могу сделать что-то полезное, заставляла шагать вперед. Упорство и решимость — мои единственные спутники. Страху не было места. И он не понадобился. Никто и ничто не тревожило меня, и знакомый крик Ворона встретил меня у дверей. Он слетел вниз и приземлился на моё плечо, возбужденно прыгая. В суматохе я забыла о нем. Он потерял нас и вернулся сюда, надеясь, что мы вернемся. Что Грезар вернется.

— Он у озера, — сказала я, уверенная, что умная птица понимает. — Без сознания, но, думаю, выживет. Я вернулась, чтобы двигать двери, но тебе стоит лететь к нему. Он может очнуться. Я вернусь через пару часов.

Ворон нетерпеливо взлетел и расправил крылья. Я ждала, что он полетит к озеру, но он прыгнул на раму ближайшей двери.

— Хочешь, чтобы я вошла? — спросила я.

Он кивнул и запрыгал. Это была дверь рядом с красной. Ничего особенного, и я не ждала ничего необычного внутри. Ворон просто пытался помочь.