Валентина Зайцева – Королева Всего (страница 4)

— Самир, не уходи. —Не оставляй меня снова одну.— Пожалуйста, не…

— Ты знаешь, что твои глаза теперь бирюзовые? С тех пор, как ты вернулась из озера, куда тебя поместил Золтан… У меня не было возможности сказать тебе, как они прекрасны.

Моё сердце разрывалось на части, и я издала сдавленный, задыхающийся всхлип.

— Я всегда буду любить тебя, моя стрекоза.

И с этими словами его глаза закатились, и он безвольно рухнул на меня.

Я положила голову ему на плечо и держала его. Держала и плакала. О нём, о себе… о нас обоих.

Глава 3

Нина

На мгновение я могла почти всё забыть. Я перебирала пальцами его волосы, пока он спал, и позволяла себе верить всего лишь на секунду, что, когда он проснётся, всё вернётся к прежней, такой знакомой «нормальной» жизни. К той жизни, где не было ни страха, ни боли, ни этой бесконечной неопределённости.

Нормальной? Да, конечно. Ничего нормального в нашей жизни не было уже несколько месяцев. Норма — это был мой дом в Барнауле. Моя работа, где я знала, что делать каждый день. Гриша с его шутками и вечными опозданиями. Моя квартира с протекающим краном на кухне. Нормальная жизнь осталась где-то далеко-далеко, за гранью этого безумия, словно чужой сон. Всё это было утеряно для меня — либо ушло в небытие сквозь портал, либо погребено под тоннами песка и запятнано кровью. Боже, как же мне не хватало Гриши. Его смеха, его привычки напевать что-то под нос. Но, как и всё остальное, он был мёртв и похоронен в прошлом, которое теперь казалось нереальным.

Всё, что осталось… был он.

После того как он потерял сознание, я втащила его обратно в постель. Вышло не очень изящно, скорее, как в плохом фильме, но я стала сильнее, чем раньше. Это был один из немногих плюсов всего происходящего. Спать мне не хотелось, хотя усталость давила на плечи, но и оставлять его одного казалось неправильным. Может, даже опасным. И вот я сидела с ним, прислонившись к изголовью кровати, а его голова покоилась у меня на коленях. Я нежно перебирала его длинные чёрные волосы, и когда слёзы наконец высохли, оставив солёные дорожки на щеках, у меня появилось время подумать.

Может, стоит сдаться? Возможно, так будет проще для всех. Просто позволить ему отвести меня к Святилищу Вечных и позволить им переписать мой мозг, стереть всё, что делало меня мной. Пусть вселятся в меня, как они вселились в Сайласа. Или, что хуже, как в Самира, чью голову они латали, словно дырявое судно, пытаясь удержать на плаву.

Пока что тонущий корабль мне нравился больше, чем мужчина, которого я только начинала узнавать. По крайней мере, в корабле была какая-то честность.

Вечные на мгновение показали мне, что он — всё тот же человек. Они ослабили свой контроль над ним, позволив мне поговорить с той его частью, которую я узнавала, которую помнило моё сердце. И мой Самир умолял меня убить его. Умолял положить конец его жизни, освободить его от этого кошмара. Но я просто не могла заставить себя сделать это. Не могла поднять руку на него. Он всё ещё, каким-то непостижимым образом, был тем мужчиной, которого я любила. Даже если он был всего лишь малой частью целого, он всё ещё был там, где-то в глубине.

Могла ли я полюбить этого мужчину? Могла ли я полюбить «полную картину», со всеми этими чужими осколками в его душе? Честно говоря, я не знала. Он был жесток, но жесток был и тот, кого я знала. Эгоистичен — и тут ничего не изменилось, разве что масштаб стал другим. Но больше всего меня пугала его холодность, та стоическая отстранённость, что читалась в его тёмных глазах. Будто он смотрел на мир сквозь толстое стекло.

Казалось, будто Самира и впрямь подменили его старшим братом. В нём появилась твёрдость, какая-то непробиваемая отчуждённость, которые пугали меня до дрожи. Но смогу ли я полюбить этого тёмного короля, такого далёкого и холодного? Или я всегда буду тосковать по своему безумцу, даже если он прямо передо мной? Даже если те, казалось бы, ледяные глаза смягчатся — хоть на чуть-чуть — когда он смотрит на меня? Хватит ли мне этих крох тепла?

Я не знала, и в этом заключалась вся проблема. Знай я ответ, всё было бы проще. Я бы убила его, или себя, или позволила бы ему оттащить себя к алтарю, где они вскроют мою голову, как кокос, и поселят в ней кого-то другого. Какую-то новую версию меня, которая будет счастлива в этом мире. То, что я не знала, держало меня в состоянии нерешительности, заставляя увязать в трясине, где я не могла сдвинуться ни вперёд, ни назад.

Как долго Вечные позволят мне оставаться в таком положении, я не имела ни малейшего понятия. Но я была уверена, что, по моему мнению, этого времени будет недостаточно. Мне нужна была целая жизнь, чтобы разобраться, а они дадут неделю, в лучшем случае. Для гигантских, управляющих миром чудовищ они были чертовски нетерпеливы. Странно, если подумать.

При всех своих проблемах я испытывала жалость к мужчине, что лежал без сознания у меня на коленях, к этому Королю Всего. Казалось, ему было суждено вечно страдать, нести свой крест через века. Даже когда он наконец получил единственное, чего когда-либо желал — меня — я не знала, люблю ли я его в ответ. Должно быть, это ранило больнее, чем я могла представить. Хуже любого удара ножом. Он был один дольше, чем горы на Земле носят свои имена. А теперь я сама своим присутствием дразнила его, давала надежду и тут же отнимала её.

Это была ещё одна причина, по которой я оставалась с ним — я ему сочувствовала. Жалела его, как бы странно это ни звучало. Я не могла решить эту проблему, не могла щёлкнуть выключателем и просто волшебным образом снова полюбить его, но и бросить его тоже не могла. Совесть не позволяла.

Его металлическая рука лежала у меня на коленях ладонью вверх, пальцы слегка согнуты. Я наблюдала, как один из его пальцев дёрнулся раз, а затем замер. Его дыхание не изменилось, осталось таким же ровным. Самир проделывал такое уже несколько раз за последние дни. Он просыпался, но не хотел двигаться. Он притворялся спящим, чтобы остаться рядом со мной, продлить эти редкие моменты покоя.

— Эй, — произнесла я едва слышно. На всякий случай, если я ошибалась, хотя была уверена, что это не так.

Ничего.

Я не смогла сдержать ухмылку.

— Я знаю, что ты проснулся, — сказала я, всё так же тихо.

Тишина. Только медленное, идеально ровное дыхание. Хорошая игра, надо признать. Жаль, я не велась на такие штуки. Я на мгновение задумалась, и в голову пришёл коварный план.

— У нас на Земле есть такая дурацкая штука — «мокрая ракушка». Это когда палец слюнявят и потом резко тычут им другому в ухо. Очень противная штука, между прочим

Я сунула палец в рот и, вытаскивая, позволила ему издать звонкий щелчок. Усмехнувшись, я опустила руку к его уху. На этот раз я собиралась сорвать его блеф и посмотреть, как долго он продержится.

Его живая рука мгновенно взметнулась вверх, перехватывая мою, прежде чем я успела осуществить задуманное. Глаза он по-прежнему не открыл и не сделал ни единого движения.

— Не смей.

Я тихо рассмеялась.

— Просто доказываю свою правоту.

Он пытался сдержать улыбку и проигрывал битву. Она на мгновение озарила его лицо, прежде чем он окончательно ей поддался. Улыбка продержалась секунду-другую и затем растаяла, словно её и не было. Он отпустил моё запястье, и его глаза медленно открылись, но он не поднял головы и не сделал ни одного движения, чтобы встать. Я позволила своей руке опуститься на его плечо, а он вернул свою живую руку на прежнее место, лениво покоясь на моей ноге.

— Я рада, что мои глупые выходки всё ещё могут заставить тебя улыбаться, даже если ты не хочешь этого показывать.

— Они всегда будут иметь надо мной такую власть, даже если я, быть может, и не проявляю этого так явно, как прежде.

Он поочерёдно сгибал пальцы своей металлической руки в ладони, а затем разжимал их, словно проверяя механизм. Будто это была чужая, незнакомая ему конечность, которую он только учился чувствовать.

— Я знаю, я… менее эмоционален, чем тот мужчина, которого ты знала. Знаю, что я молчаливее его, что во мне меньше огня. Мне жаль. Но я не знаю, как это изменить. Даже не знаю, можно ли это изменить.

Я снова принялась нежно перебирать его волосы, пропуская пряди между пальцев. Ему было больно. Это было трудно разглядеть, но боль таилась в его глазах, пряталась там, в глубине, даже если его лицо и голос оставались невозмутимыми, как маска.

— Это не твоя вина.

— Но это всё равно моя ноша, — он вновь закрыл глаза, и его брови сдвинулись. — Я ловлю себя на том, что завидую собственной тени. Ибо это её, падающую на землю, ты любишь, а не меня. Не того, кто отбрасывает эту тень.

Я поморщилась от его слов, почувствовав укол вины, наклонилась и поцеловала его в висок.

— Я не теряю надежды. Я ещё не решила. Дай мне время.

— Ты, прежде всего, невероятно стойкая. Я помню, как впервые увидел тебя. Сброшенная с лошади-зверя, ты была напугана, избита и потрёпана. Тебя преследовала неминуемая гибель, смерть дышала тебе в затылок. И всё же ты нашла в себе смелость встретить лицом к лицу одного демона, пока другой подбирался к тебе сзади. Это было… впечатляюще.

— Ты помнишь это?

— Я помню девушку. Смертную, слабую телом, но сильнейшую духом из всех, кого я когда-либо знал. Ту, что сжалилась над сломленным мужчиной, не отвернулась от него. Ту, что увидела ценность в его пустом сердце и с радостью приняла его самые тёмные потребности. А затем она возродилась, словно феникс из пепла, стала сильнее, чем была… Я помню её прощение, её сочувствие, её доброту, даже когда я отнимал у неё друга и свободу. Даже когда давал ей все причины ненавидеть меня.