Валентина Торкья – Я тебя чувствую (страница 3)

В классе раздаются неуверенные смешки. Похоже, не все считают, что над такими вещами можно шутить. Но мне все равно. Я счастлив, что ящик Маркони герметично закрыт.

Моя болезнь называется «врожденная нечувствительность к боли». И у меня она, как следует из названия, с рождения.

Это одно из тех крайне редких генетических заболеваний, которыми страдает один человек на не знаю сколько тысяч. И вот мне повезло.

На самом деле эта болезнь совсем не похожа на все остальные. В смысле, у меня совершенно нормальное тело, я могу делать все что угодно, как любой здоровый человек. Просто не чувствую физической боли.

Если меня ударят по лицу, я, как и все, буду истекать кровью. Только я ничего не почувствую.

У меня бывает несварение желудка, но у меня никогда в жизни не болел живот. Когда я иду к стоматологу, мне не нужна анестезия. Если я придавлю дверью палец, он распухнет, но мне не будет больно.

Родители не сразу это поняли.

Сначала они думали, что я просто немного странный ребенок.

Когда я родился, я не плакал, как все другие новорожденные.

Родители рассказывали, что я открыл глаза, посмотрел на маму и сказал что-то вроде «Уф!».

И все.

Ни тебе истерических криков, ни бессонных ночей.

В детстве я никогда не хныкал, когда падал или ударялся головой об угол стола.

Мама с папой очень гордились и хвастались мной перед друзьями как каким-то чудо-ребенком. Рядом с другими, плаксивыми и вечно орущими детьми, я и вправду выглядел как невозмутимый Будда.

Но потом произошел случай с кастрюлей.

Мне было пять лет, и я сунул руку в кастрюлю с кипящей водой, чтобы достать упавшую в нее ложку.

Когда я вытащил из нее руку, вид у кожи был не из приятных. Она распухла, покраснела и покрылась волдырями. Короче говоря, самый настоящий ожог какой-то там немыслимой степени.

Мама плакала, папа вопил.

А я смотрел на них так, будто они застали меня с конструктором «Лего». Зачем поднимать столько шума?

Потребовалось несколько месяцев и пара сотен специалистов, чтобы поставить диагноз.

Только толку от диагноза было мало, потому что о лечении даже речи не шло. «Слишком редкое заболевание», – сказали врачи.

Нас отправили домой, дав несколько советов и не предложив никакого решения.

Так я стал Эдоардо Маркони, мальчиком, который не чувствует боли.

2

Проворачивая ключ в замке, я задерживаю дыхание.

– Привет?.. – говорю я подставке для зонтов в прихожей.

Мне, конечно, никто не отвечает.

Не знаю, почему я упорно продолжаю здороваться с пустым домом.

Мама уехала на все выходные на одно из своих мероприятий. Очередная кампания по продвижению нового бренда одежды. Или косметики. В любом случае ее дома нет, и, думаю, она вернется не раньше чем в понедельник вечером.

Папа, скорее всего, сидит в конторе, занимаясь, как обычно, каким-нибудь бесперспективным делом. Очередной бедолага, уволенный транснациональной компанией, который хочет вернуться на работу. В общем, что-нибудь достойное адвоката, близкого к народу, как любит называть себя мой отец. Работа pro bono, как говорит мама. То есть бесплатно.

Короче, родителей дома нет, и я собираюсь этим насладиться.

Для начала я иду на кухню и ставлю в микроволновку порцию лазаньи, которую вчера купил папа в одной из своих любимых кулинарий. Потом валюсь на диван в гостиной перед шестидесятидюймовым телевизором UltraHD, который папа купил в конце лета.

Я обедаю в компании «Симпсонов».

И, посмотрев пару эпизодов, складываю посуду в раковину.

По дороге в комнату я бросаю прощальный взгляд в коридор и прислушиваюсь к тишине нашего большого дома на последнем этаже исторического здания в районе Порта Венеция.

Я закрываю дверь.

Только что пришло сообщение от Винчи. Он уже в сети.

Я включаю PS4 и готовлюсь играть несколько часов подряд. Конечно, потом мне влетит за это от родителей. Но пока их нет, на свете существуем только я, Винчи и сотня других игроков онлайн.

– Как дела в школе?

Звучит как классический вопрос, который любой родитель задает своему ребенку.

Вот только мой родитель записывает ответы в черный ежедневник с датами и временем.

Отец ведет его с тех пор, как мы узнали о болезни.

– Хорошо.

– Ты падал?

– Нет, – лгу я.

– Тебя кто-нибудь толкал в коридоре, спортзале или во время уроков?

– Нет.

Это уже правда. Асфальт на футбольном поле не в счет. Скорее, это я его толкнул, а не он меня.

– В тебя чем-нибудь кидались?

– Нет.

Асфальт не может ничем кидаться.

– Что ты ел?

– Мы же вместе завтракали, – бурчу я.

Отец закатывает глаза.

– Я имею в виду в остальное время. Ты прекрасно знаешь, что, если будешь есть всякую гадость, у тебя может начаться гастрит. Или какая-нибудь кишечная или мочевая инфекция. А ты ничего не почувствуешь.

Стандартный допрос. Эта сцена повторяется с тех пор, как мы узнали о моей болезни. Каждый. Божий. День.

– Может, закажем что-нибудь из китайского ресторана? – говорю я, пытаясь оттянуть время.

Отец на мою удочку не клюет.

– Снимай-ка футболку, – приказывает он.

Я замираю.

– Зачем? У меня же все в порядке.

– Снимай, – спокойно повторяет отец.

– Слушай, это уже как-то даже неприлично. Мне семнадцать лет. Мне уже девушка должна говорить «снимай футболку», а не ты.

Папа поправляет очки на носу.

– Мы делаем это каждый день в течение многих лет. Нечего тут стыдиться. Я твой отец.