Валентина Торкья – Я тебя чувствую (страница 2)
Винчи дуется: это он подкинул мне идею начать встречаться с Сузанной, утверждая, что она просто создана для меня.
– Сузанна красива, скромна и очаровательна. Ей нравится трэп[1]. Я даже прощаю ей интеллектуальные пристрастия. В целом они вполне объяснимы, учитывая, что она играет на скрипке. Короче, она о-ча-ро-ва-тель-на. А ты, чурбан бесчувственный, не в силах оценить нежность человеческой души!
Я не понимаю, как человеку, играющему на скрипке, может нравиться трэп. Но вообще Винчи прав: у Сузанны мечтательно-романтичный вид интеллектуалки из девятнадцатого века. Она, кстати, идеально бы подошла самому Винчи. Жаль, что не в его вкусе.
Пробежав десять кругов, мы разделяемся на команды и начинаем играть. И это прекрасно, потому что Винчи не сможет больше продолжать свои разглагольствования о том, как, с его точки зрения, должна выглядеть идеальная девушка.
Его болтовня медленно испаряется из моей головы, как вода из луж на футбольном поле, постепенно осушаемых солнцем.
Я бегу. Обхожу соперников. Передаю мяч. Набиваю на колене. Дриблингую мимо защитников. Забиваю. Игроки моей команды ликуют.
Кто-то останавливается, чтобы перевести дыхание или размять мышцы.
Я продолжаю бежать, обходить, пасовать, набивать, дриблинговать. Я боевая машина.
Следующие полчаса я не останавливаюсь ни на минуту.
Моя команда впереди, нам нужен всего один гол, чтобы закончить игру. Мне передают мяч, и я несусь вперед, уходя от одного соперника, потом от другого. Ворота прямо передо мной.
Я поднимаю левую ногу, чтобы ударить по мячу. Но что-то идет не так.
Моя правая бутса скользит по луже с ледяной водой. Я теряю равновесие и вытягиваю руки, чтобы смягчить падение.
Мое левое запястье странно сгибается, и, ударившись о землю, я утыкаюсь лицом в асфальт.
Жду, когда все закончится. Потом встаю, одной рукой отряхиваю испачканную футболку и шорты, а другой касаюсь лица и нащупываю струйку крови, стекающую из носа.
Все игроки замирают и смотрят на меня.
Ко мне подбегает Винчи.
– Ты в порядке, Эдо?
Я растягиваю губы в гримасе. Пора бы им всем уже запомнить, что со мной всегда все в порядке.
Я незаметно высматриваю мяч, остановившийся всего в нескольких шагах от моей ноги. Он лежит себе неподвижно на поле, и никто не обращает на него внимания. Все слишком заняты тем, чтобы понять, как я себя чувствую.
И я, конечно, не могу упустить такой шанс. Я в один прыжок оказываюсь у мяча, обхожу одного за другим всех соперников, не понимающих, что происходит, бегу к воротам и забиваю гол.
Вратарь Марко Тьеполи не успевает даже среагировать, когда мимо него проносится болид. Моя команда выигрывает матч.
– Но это нечестно! – вопит капитан соперников Алессандро Гидони. – Мы играем не на равных!
– И поэтому ты всегда в дураках, Гидо, – с улыбкой говорю я.
Мы идем в раздевалку. Когда я прохожу мимо Джилетти, допивающего свой шоколад, он хватает меня за рукав.
– Маркони, ну-ка покажи, что ты опять натворил, – резко говорит он.
– Я просто упал, ничего страшного, – отвечаю я, пытаясь спрятать запястье, чтобы он не заметил.
К сожалению, за пять лет мои преподы стали слишком искушенными. Они все давно знают, что мое «ничего страшного» – это совсем не то же самое, что «ничего страшного» любого другого ученика. Тем более что у меня снова пошла кровь из носа.
Физрук решает, что приговор мне должна вынести медсестра, и тащит в медкабинет под ликующие вопли моей команды.
Когда я прохожу мимо Винчи, тот поднимает руку, как будто держит в руках бокал.
– Дамы и господа! Мальчик, который не чувствует боли. За здоровье Эдоардо Маркони!
На этот раз я отделался получасовым сидением с запрокинутой головой и двумя ватными тампонами в носу. Ах да, и повязкой на запястье, которое заметно распухло. Вряд ли удастся скрыть его от родителей.
Значит, сегодня меня ждет внеочередной визит к доктору Верцилле. И тогда прощай, субботний вечер.
– Итак, боги дали Пандоре ящик и посоветовали никогда не открывать его.
Монотонный голос профессора Гецци витает над нашими головами уже почти час.
Непростая это задача – заниматься греческим на двух последних уроках в субботу, да еще и после физры.
Я почти уверен, что из двадцати пяти учеников, сидящих за партами, девяносто девять процентов не слышат ни единого слова. Я бы дал все сто, если бы не Ферретти – тощий тип за первой партой. Я так до сих пор и не понял: он делает вид, что слушает, или у него лицевой паралич. Как бы то ни было, он не спускает глаз с Гецци и сидит неподвижно, как статуя. Греческая статуя, учитывая тему урока.
Кроме Ферретти, все остальные занимаются своими делами. Две девицы за второй партой красят ногти с таким видом, будто они не на уроке, а в роскошном спа-салоне. Гецци ничего не замечает, потому что в классе открыты окна якобы для того, чтобы избавиться от постфизкультурного амбре.
Я сижу за третьей партой, у окна.
Мне вообще-то нравится древнегреческий, но слушать монотонное бормотание Гецци правда невероятно трудно.
Винчи, сидящий рядом со мной, нагло улыбается в свой телефон. Он прячет его в книге, но все равно очевидно, что он с кем-то переписывается.
– Я все-таки когда-нибудь заведу себе фейковый аккаунт и разыграю тебя, – шепчу я.
Винчи качает головой и шепчет мне одними губами: «Это о-ча-ро-ва-шка».
Я закатываю глаза. Винчи влюбляется каждый божий день.
И в ста процентах случаев его увлечения заканчиваются тем, что мне приходится часами выслушивать его нытье.
Я перевожу взгляд на Гецци, чтобы убедиться, что его глаза, как и всегда, прикованы к учебнику. Но вдруг он прокашливается и перестает читать. И смотрит на нас.
Маникюрщицы прячут лак, телефоны исчезают под партами.
– А что бы вы сделали? Вы бы смогли устоять перед соблазном открыть ящик? Или поддались бы любопытству и заглянули внутрь?
Я слышу сзади ленивый и наглый зевок, отдаленно напоминающий мычание коровы. Ладно, телефоны и лаки для ногтей – это еще куда ни шло, но откровенно зевать на уроке – это уже слишком даже для Гецци. Как бы он ни отыгрался на нас по-крупному. Может же спокойно завалить всех на экзамене. Но Гецци, похоже, ничего такого делать не собирается. На его лбу с залысинами появляется тонкая морщина. Он немного похож на добычу, окруженную стаей волков, готовых растерзать ее в любую минуту. Добычу, которая носит рубашки, купленные на распродаже, и которой не мешало бы сменить лосьон после бритья.
– А? Что бы вы сделали? – настаивает он.
Все молчат, но теперь внимательно слушают, пытаясь понять, что будет дальше.
Я чувствую какое-то движение справа.
– Да, Ариосто?
– Я очень ценю любопытство, – звонким голосом отвечает Ариосто Винченцо (он же Винчи). – Какой смысл жить, не пробуя что-то новое? Я бы сразу открыл ящик. И к черту обещание, данное богам.
Гецци поднимает брови.
Интересно, считает ли он слова Винчи богохульством. Может, у него дома среди книг стоит алтарь для поклонения греческим богам. Может, сегодня вечером ему придется прочитать сотню «Аве, Афина», чтобы вымолить прощение за своего бестолкового ученика. Хотя, кто знает, может быть, Винчи позволительно говорить все что угодно и боги ему за это ничего не сделают…
– Прекрасно, Ариосто. Тебе, наверное, будет приятно узнать, что ты своим любопытством мог бы уничтожить весь род человеческий.
Класс закатывается от смеха.
– То есть как это? – хмуро спрашивает Винчи.
Гецци снова подносит к носу учебник по греческой литературе и читает:
– «
– Страшные страдания?! – восклицает Винчи. – С каких это пор стало так опасно открывать ящики?
– С тех пор, – невозмутимо отвечает Гецци, глядя на Винчи поверх позолоченных очков, – что мы уже целый час говорим о том, что в ящике Пандоры были заключены все несчастья рода человеческого. Смерть, зависть, гнев. И прежде всего боль. Такой вот ящик, Винченцо Ариосто.
При слове «боль» все поворачиваются ко мне.
– Только представьте себе, – продолжает Гецци, как всегда, ничего не замечая, – что было бы, если бы Пандора не открыла ящик, если бы она не поддалась любопытству? Все зло мира осталось бы навсегда запертым там, и человечество, может быть, осталось бы в безопасности.
– Какое счастье, что я не могу открыть свой ящик, – вставляю я. – Для меня боль просто не существует. Может, это такое благословение греческих богов?