Валентина Петрова – Вопреки судьбе (страница 2)

Позавчера она попала в плен к коварному Правителю племени д`хавров Дарирхану. Теперь в центре пустыни в маленьком оазисе, огороженном каменной стеной, её сторожат двадцать воинов.

Алька поплотнее закуталась в меховой плащ и сказала себе:

− Однако, я отвлеклась. Вернусь к своим "барашкам", вернее, покручу фразу про «карету, лошадей и кучера», покопаю в ней скрытые смыслы. Итак, карета со временем придёт в негодность, как и моё тело от плохого питания, недостатка воды и движения. И это понятно.

Понятно и то, что, если в моей голове бал правят злость, зависть, жадность, агрессия или страхи, то мои «лошадки» непременно окажутся у «кормушечки» доверху наполненной скукой, депрессией и унынием. А это для меня катастрофично.

Ничего-ничего. Я справлюсь! Из подстроенной Дарирханом ловушки я выскользну. Клянусь тебе в этом, мой любимый Ратхар.

Что мне можно? Можно и должно осознавать что я думаю, осознавать что я чувствую и осознавать что я делаю. Это невероятно трудно. Нужен отвлекающий манёвр. Чтобы не думать о плене, я запущу творческий процесс на полную катушку и напишу новую повесть о Флоре-травнице. Нет бумаги? Не беда! Отвлекусь от этой суровой реальности и погружусь в сказочный мир. С Флорой мы быстро найдем не только, как сбежать из плена, но и как победить Дарирхана.

Чего мне нельзя? Нельзя беспокоиться о прошлом − его не изменить. Нельзя мечтать о будущем − оно ещё не наступило. На гамлетовский вопрос я отвечу, что надо не быть, а жить по законам Вселенной. Быть невозмутимой. Принимать с достоинством все тяготы плена. За тёмной полосой всегда следует светлая. Это известный факт.

Глядя на звёзды, Алька шептала:

− Муж мой, уходя на войну с Дарирханом, ты просил меня ничего не бояться, потому что страх не даёт отщипнуть даже кусочек того, что лежит за его пределами. Так может сказать только поэт! Любимый, я не буду бояться. Ради нашего будущего ребёнка без страха приму то, что изменить нельзя. Клянусь тебе! Ради нашего счастья я изменю то, что изменить можно. А себе клянусь отличать одно от другого.

Пустынный ветер сильным невидимым «кулаком» толкнул Альку в спину, заботливо направляя маорку к домику.

***

На рассвете высокий воин в чёрном измятом балахоне и стоптанных башмаках принёс пленнице кувшин воды и миску крупных фиников. Его голова, по обычаю д`хавров, покрыта чёрным платком − д`харой.

Прищурив тёмные воспалённые глаза, он взглянул на маорку, молча повернулся и, тяжело наступая, пошёл по песку к наспех сложенному из камней наблюдательному возвышению.

«А воин-то еле ноги передвигает. Сразу видно, что долго и быстро шёл по жаркой пустыне. Делаю вывод: мой враг Дарирхан за ближайшим барханом не прячется. Хотелось бы знать, какие приказы относительно меня принёс усталый воин», − подумала Алька.

Она взяла кувшин и умылась. А потом маленькими глотками пила холодную невкусную мутную воду.

Глядя на искрящуюся румяную кромку сонного светила, произнесла:

− Солнышко, поспи подольше, а я поработаю над названием моей новой повести о Флоре-травнице.

Утопая по щиколотку в холодном песке, Алька шла к каменной стене, но внезапно остановилась и воскликнула:

− Эврика! Я придумала название повести! Судьбе наперекор. Нет. Простовато? Кто-то сказал, что простота − это отрицательная сложность. Тогда усложню и назову «Вопреки судьбе». Почему бы и нет? Ведь не зря говорят, как назовёшь корабль, так он и поплывёт.

Сооружая из рыжего верблюжьего одеяла пологий навес, чтобы спрятаться от солнца, прислушалась. За каменной стеной охранники о чём-то громко спорили на незнакомом ей языке. Вскоре послышалась возня, и, вероятно, кто-то кому-то что-то объяснял, но уже без слов. И вновь наступила тишина.

«В стане врагов бунт? Это хорошо», − подумала маорка.

Прислонившись к пока ещё прохладной шершавой каменной стене, Алька долго смотрела на медленно и неуклонно поднимающееся над пустыней солнце. И вдруг чуть не выронила кувшин − пятна на солнечном диске напомнили хищное лицо Правителя страны. Ей даже показалось, что маслянисто-тёмные узкие бегающие поросячьи глазки Дарирхана пристально следят за ней.

− Вот это да! Дарирхан собственной персоной! Да ещё где? На солнечном диске! Или, вернее, в моей голове. Рановато, матушка, для галлюцинаций.

Маорка вылила остатки воды из кувшина себе на голову и произнесла:

− Ты, Дарирханище, на чужой каравай, то бишь на мои мысли, рот не разевай. Как хорошо сказано! Спасибо, солнышко, за великолепную идею для повести. Идея есть: на чужой каравай рот не разевай. Что дальше? Танцуем от печки. А печка у нас цепь из вопросов Цицерона, по ней мои персонажи придут к синопсису. Вот и славненько. Начало положено!

Погружаясь в интуитивное познание, Алька испытывала небывалый духовный подъём, несмотря на усиливающуюся жару. В голове мелькали вопросы. Где и что происходит? Как взаимодействуют и почему? Чем удручены. О чём мечтают? Кого любят? Кого боятся?

Охранники во все глаза с неимоверным удивлением смотрели на жизнерадостную молодую женщину, сидящую на солнцепёке под дырявым ковром у каменной стены и говорившую на непонятном им языке.

Прошёл час мысленной творческой работы над «досье» персонажей повести, набросками их «биографий», описанием внешности и построением арки.

Вытирая липкий пот и облизывая пересохшие губы, Алька прошептала:

− Спасибо Цицерону. Спасибо за мудрый совет папе. Он так часто говорил: «Дочь, прежде чем объяснять что-то другим, поймай суть за хвост, вытащи и рассмотри».

А солнце всё сильнее распалялось. Жаркими руками оно безжалостно прикасалось ко всему живому и неживому.

− Вот спасибо, солнышко. Ещё утро, а ты, зной, уже надел мне на голову раскалённый обруч, сурово запеленал тело в жаркие воздушные одеяла. Тебе показалось мало! И ты принялся сверлить голову, чтобы мысли испарились от духоты и жары.

Солнышко, зря стараешься. Сегодня я намерена работать весь день, − сказала она и, погрозив пальцем светилу, пошла по раскалённому песку к колодцу − единственному источнику воды в этом богом забытом оазисе.

Набрав в кожаное ведро мутной воды, Алька тонкой струйкой вылила воду на себя. И вошла в душную избушку, сложенную из неровного серого камня. Мокрым чёрным балахоном-платьем она ненадолго преградила зною вход.

Переодевшись в сухую белоснежную одежду, Алька постелила покрывало, легла на колючий ковёр и закрыла глаза. Так было легче сосредоточиться на водовороте событий, в который, по её милости, должны угодить персонажи повести о Флоре-травнице.

Маорка всё глубже погружалась в мир образов, которые возникали в её сознании. Если бы Алька могла видеть себя со стороны, то заметила бы, как её лицо с каждым поворотом сюжета менялось. То это был образ молодой женщины, а то поникшее старушечье лицо. То суровый воин выдвигал вперёд нижнюю челюсть от ярости, а то шаловливый ребёнок со сверкающими глазами и смеющимися ямочками на щеках показывал язык.

Но зеркала у Альки не было. Нет. Было! Был ментальный экран, на котором, как в кино, события выстроились в очередь. Кто-то из персонажей пытался пролезть вперёд, кого-то она, как автор, безжалостно удаляла на время или навсегда.

Маорку всегда радовал процесс погружения в творчество, но сегодня он доставлял невероятное наслаждение. Мощные энергетические потоки струились от головы к ногам и от ступней к голове, охлаждая её тело, измученное дневной жарой.

Однако всё когда-нибудь заканчивается. Образы с ментального экрана исчезали, унося с собой живительную прохладу.

Молодая женщина с грустью открыла глаза и вздохнула.

«Кто я? Пленница Дарирхана, живущая в заброшенном оазисе, где мало воды и еды. Моё многократно пропитанное потом бельё, стало жёстким и неподатливым. Я стойко перенесу скудную и однообразную пищу. Я не пожалуюсь на ночной холод и от невыносимой жары не поддамся панике. Но в ловушке, устроенной коварным Дарирханом, я изнываю от неизвестности.

Где же ты, мой любимый Ратхар? Жив ли? Жив, конечно! Я верю, что мы скоро встретимся! Ратхар, знаешь ли ты, что от жары и нехватки воды страдает наше дитя?

Маорка нежно погладила пока ещё плоский живот.

«Нашему малышу уже восемь недель. И что мне делать? Молча ждать как овце на заклании? Ну, нет! Меня сторожат больше десятка молчаливых воинов, и я заставлю их поволноваться. Сыграю-ка я для них спектакль. А почему бы и нет? Решено».

***

Алька вышла из домика, когда солнце было на высоте стоящего копья. Закутанные в чёрные одеяния под навесом на разогретом солнцем песке молча сидели воины.

Молодая женщина коварно улыбнулась и тихо произнесла:

− Радуйтесь, мальчики! Сейчас я устрою вам эмоциональную взбучку. Виват, импровизация! Ну, охранники, держитесь друг за друга, прыгая от ленивого созерцания пленницы в необузданную агрессию и бурный гнев!

Вытирая липкий пот, Алька уверенной походкой направилась к колодцу. Кожаного ведра на месте не оказалось − охранники забыли поставить.

«А вот и повод для эмоционального взрыва, − подумала она. − Снаружи я − извергающийся вулкан, а внутри − равнодушнее и холодней Луны. Итак, сцена первая: «Поэтическая».

Размахивая пустым кувшином, Алька обрушила нарастающий шквал ярости и гнева на прибывшего ранним утром высокого воина.

− Эй ты, немой посланец Дарирхана. Тебе я говорю. Хочу пить я. Отдай ведро. Что смотришь? Что молчишь? А знаю! Молчит твой пересохший рот, ему глотка воды недостаёт. Так знай же, поделом тебя бранит и бьёт бичом хозяин! Так знай же, что душа твоя нема, а разум полон лжи. Всевидящий уже занёс свой меч, чтобы голову твою снести наотмашь с плеч! О, воин, трепещи!